ТО ЛИ БЫЛО, ТО ЛИ НЕ БЫЛО (ЗАПИСКИ НИЧЬЕГО ВНУКА)

Размер: px
Начинать показ со страницы:

Download "ТО ЛИ БЫЛО, ТО ЛИ НЕ БЫЛО (ЗАПИСКИ НИЧЬЕГО ВНУКА)"

Транскрипт

1 АНАТОЛИЙ ЛИБЕРМАН ТО ЛИ БЫЛО, ТО ЛИ НЕ БЫЛО (ЗАПИСКИ НИЧЬЕГО ВНУКА) Детские воспоминания страшны не только своей неизгладимостью, но и бесполезностью. Случайные фразы, пустяковые (не разросшиеся до размеров вселенских катастроф) обиды, выползшая из-под пола и давно убитая крыса все они живут в болоте, упорно не покрывающемся ряской. В 1943 году (мне шесть лет) в эвакуации в Челябинске девочка чуть старше меня поинтересовалась, не еврей ли я. Слова еврей я не знал и пошел узнавать у взрослых, которые возмущенно ругали отвратительную девчонку. Что они ответили, я не помню, да и эпизод этот никак не отразился на моей психике, но я так ясно вижу нас обоих на лестнице двухэтажного дома, нашпигованного ленинградскими семьями, что, появись она сейчас передо мной, я бы, кажется, узнал ее. Еврейская крыса не главная в том болоте, но вопрос, не еврей ли я, неотъемлемый фон моей советской жизни, нечто вроде дождливой погоды: кап-кап-кап (не возьмут, не примут, не пустят). Уже в Америке, прочитав целую библиотеку мемуаров, я поразился сходству ситуаций в огромной стране. Меня упрашивали сказать: «На горе Арарат растет виноград». Я не картавил, нечетко помнил, где находится гора Арарат, едва ли когда видел виноград и не понимал, в чем смысл испытания. На физкультуре (школа была мужской) главный хулиган норовил сдернуть с меня трусы с криком: «Покажи!» (все смеялись, и даже физрук снисходительно ухмылялся). И опять же я не мог взять в толк, что он там обнаружит, чего нет у него самого (вполне могу представить себе его разочарование, если бы забавная игра окончилась успешно). Группа веселых пятиклассников избивила меня во дворе школы и «провожала» почти до дому (это называлось сделать облом). Прохожие делали вид, что ничего не видят, а иногда смеялись: «Потеха!» (так в американском автобусе пассажиры отворачиваются в сторону или униженно улыбаются при виде бесчинствующих черных подростков). Оказалось, что абсолютно то же происходило везде. Мой отец погиб на Ленинградском фронте в самом начале войны, а выжившая родня не спешила объяснить мне, почему всё вокруг так плохо. Подозреваю, что и не могла, да и он не смог бы. Когда я говорил: «Если бы знал об этом Сталин!» возражений не следовало. Всемогущий, вездесущий, всеведущий Сталин, а того, что творится у него под носом, не знает. Это противоречие не тревожило меня. Наслушавшись к третьему классу об ужасах капитализма, я однажды сказал маме: «Как нам повезло, что мы родились в СССР!» Она неопределенно кивнула головой. Все же дома славословья режиму не пелись. А были и другие семьи. 14 января 1953 года, назавтра после появления статьи о врачах-вредителях, мой одноклассник с фамилией, отягощенной тем же суффиксом, что и моя, отвел меня в сторону и совершенно искренне воскликнул: «Какое счастье, что обезвредили этих сволочей!» Он вырос в семье крупного ученого (кажется, химика), человека на редкость молчаливого. Верховодила необычайно говорливая мать, специалистка по художественному чтению. Их единственный сын декламировал на школьных вечерах «Стихи о советском паспорте» Маяковского. Когда он делился со мной своей радостью на предмет победы правосудия, он не видел издевательского выражения лица нашего товарища, которого в тот день не могли не забавлять перешептывания обреченных евреев. Он, как и мы, прекрасно учился. Погром отложили, и мы снова стали друзьями. Но повторяю, не об антисемитизме пойдет здесь речь, хотя он на протяжении десятилетий определял поведение и мерзавцев, травивших меня, и благородных людей, противостоявших злу. Но пути Господни неисповедимы. Не затопи одну шестую часть суши антисемитизм, не попал бы я в Америку. В 2010 году на конференции в Оксфорде я встретил коллегу-украинца. Хотя он значительно моложе меня, у нас оказалось много общих добрых знакомых из поколения его учителей. Он хотел побольше узнать о том, как сложилась моя жизнь, а выслушав, сказал: «Хорошо, что уехали. Разве у нас Вы бы достигли такого?» Я рос между двумя домами. Кроме матери, я «принадлежал» ее родной сестре, с учреждением которой мы эвакуировались, и мужу сестры, известному хирургу-окулисту. Он 1

2 провел всю войну в Ленинграде, оперируя раненых, вскоре после демобилизации защитил докторскую диссертацию и стал преподавать в Первом медицинском институте. На пике борьбы с безродными космополитами его выслали «для укрепления кадров» в Алма-Ату, где обещали сделать профессором, но он так и остался доцентом (и на том спасибо: недалек был час убийц в белых халатах; в Алма-Ате свистопляска могла и не достичь московсколенинградских размеров). Перед отъездом он больше всего беспокоился, что на новом месте жара, а улиц не поливают. За ним охотилась старая пациентка, с которой он жил в блокаду. Достоверно этого тетя, скорее всего, знать не могла (если не получала анонимных писем), но догадывалась. Поэтому, дав мужу устроиться в Алма-Ате, она последовала за ним и вскоре умерла от неудачно сделанной операции. Насчет полива улиц в Казахстане ничего сказать не могу. До 1950 года дядя и тетя жили в коммунальной квартире сравнительно недалеко от моей школы, и два раза в неделю после уроков я ходил к ним, так как мать работала учительницей музыки в школе и бегала по частным ученикам. Говорить что бы то ни было опасное в моем присутствии не полагалось, но, конечно, говорили, и я помню постоянное дядино предупреждение: «Он нас всех посадит!» Однако благоразумие часто покидало и его, и он иногда при мне считал, сколько раз в передовой статье упоминается имя Сталина: если четное количество раз, то будет заседание кафедры, а если нечетное, то не будет. В какой-то год я выписывал «Пионерскую правду» на его адрес. Он аккуратно просматривал ее и говорил, что это единственная газета, которую местами можно читать. Я не понимал, почему, но этого высказывания нигде не повторял, так что никого не посадил. В 1946 году состоялись выборы в Верховный Совет. Голосовали за блок коммунистов и беспартийных. По радио транслировали бесконечные собрания «трудящихся» с непременным зачином. Одно почему-то запомнилось мне. Председательствующий выдвигал в депутаты величайшего гения человечества, корифея всех наук, кормчего коммунизма, чьего-то лучшего друга список никак не кончался. «Кто это?» спросил я. «Сталин», лаконично ответил дядя. Мне было девять лет, но я помню, что ответ несколько озадачил меня. Почему-то я ожидал другое имя, нечто вроде Зевса. Тогда же я прочитал книгу «Железный Феликс». Все это было так давно, что я вынужден пояснить смысл реалий, в наши дни уже мало кому понятных. Железный Феликс это Феликс Эдмундович Дзержинский, глава Чрезвычайной Комиссии (ЧК), аскет и чудовище. Кроме памятника перед Лубянкой, остался от него анекдот о человеке с грохотом падающем вниз по лестнице («Это железный Феликс свалился», поясняет Ленин). Один из рассказов назывался «Картошка с салом». Голод. Дзержинскому приносят картошку с салом. Он уже открыл было рот, да призадумался и спросил: «А что ели рабочие?» Его успокоили (ложь во спасение), что рабочие ели то же самое. Я был от рассказа в восторге (картошка с салом это тебе не то, что хлебные чернильницы, которые, если верить Зощенко, хитрый конспиратор Ленин в большом количестве поедал в тюрьме). Осчастливленный моим пересказом, дядя веселился от души, и каждый раз, выслушивая очередную трогательную историю, говорил: «Картошка с салом». Я невероятно мешал ему готовиться к лекциям и писать (он много печатался и редактировал), так как вечно приставал: «Дядя, давай во что-нибудь поиграем». По вечерам он не отказывался участвовать в разных словесных играх и решениях кроссвордов, в которых постоянно фигурировали малоизвестные притоки Волги и инструмент для выпиливания (с тех пор я и знаю слово лобзик), но чаще он предлагал поиграть в ненавистную мне молчанку: кто кого перемолчит. У него стояла многотомная медицинская энциклопедия, и он пришел в ярость, увидев однажды, что я пытаюсь прочесть в ней неположенную мне статью (наверно, потому, что у него никогда не было детей). Зато он учил меня плавать и почти каждое воскресенье ходил со мной в Эрмитаж. Он не смог остановить мою стремительно прогрессировавшую близорукость, а сам умер, дожив до девяноста лет, в полном одиночестве и ослепший, похоронив свою третью жену (ту пациентку). Свою неизбежную слепоту он предсказал задолго до рокового исхода. Из его разговоров за столом я многое узнал о глазных болезнях и, когда впервые попал на «Иоланту» (как известно, Иоланта в начале оперы слепа), поинтересовался: «У нее катаракта или глаукома?» чем он меня тоже потом долго дразнил, как картошкой с салом. И тетя была врачом. В таком окружении я постепенно сделался хорошим диагностом и правильно заметил, что у Спящей Царевны было отравление желудка. 2

3 Впоследствии выяснилось, что я знаю много полезных вещей о медицине, и мои знания пригодились не только мне, но и моим жене и сыну. Послевоенная мужская школа была зверинцем год. На сорок два первоклассника три или четыре отца; остальные погибли. Вопиющая бедность. Та же нищета и у учителей. Работают, пока не упадут мертвыми прямо в классе. Всю жизнь одна и та же кофточка. «У, вредина, говорил мне мальчик из моего четвертого класса (значит, уже 1948 год), 400 рублей получает да еще двойки ставит». Он, видимо, полагал, что ставить двойки ни с чем несравнимое наслаждение; при нем и денег не надо. На 400 рублей нельзя было ни жить, ни умереть. Как только сняли блокаду, люди стали возвращаться в Ленинград те, чьи дома (как наш) не были разбомблены, и кому вождь народов разрешил вернуться (нужен был вызов). Открыли шесть первых классов. Во многих «переростки», которые в годы войны не учились. Особо нуждающимся давали по утрам алюминевую тарелку полусъедобного варева. Это УДП (усиленное дополнительное питание). Ничего ни забавного, ни романтического в духе «Двух капитанов» или «Республики Шкид»: когда шла толпа детдомовцев или еще хуже ремесленников (читайте картофельно-сальную «Звездочку» Василенко), разумнее было перейти на другую сторону. Я иногда приносил в ранце (портфели появились чуть позже) кусочек хлеба (просто хлеба), но и его невозможно было съесть: вокруг всегда танцевали двое или трое «огольцов», кричавших: «Рубани, рубани!» Но если отщипнуть от такого ломтика несколько кусочков, то ничего не останется. Всё же благодаря дяде (он зарабатывал хорошо и имел доступ в «литерный магазин») мы не голодали, но и его привилегии уменьшались с каждым годом. Доктор наук, хирург, на которого молились больные, ни одного дня не жил в собственной квартире, а дрова для печки таскал из сарая во дворе. Когда я вырос, второй мешок таскал я (разумеется, то же я делал и у себя, но я еще тогда не был обременен степенями). В 1¹ и 1² взяли маленьких, прилично выглядевших детей. Отбор (селекцию) проводила директрисса. Маме и тете разрешили присутствовать. Я не смог ответить, сколько стоит трамвайный билет. В Челябинске мы никогда не ездили на трамвае, а в Ленинград попали лишь в августе, и за несколько дней я еще не обжился) в новой обстановке. Еще хуже обстояло дело со вторым вопросом: «Сколько у человека пальцев?» Я, конечно, знал, но, влекомый потоком аналитического мышления, уточнил: «На руках и на ногах вместе?» «Я тебя спрашиваю, сколько у человека пальцев», холодно повторила директрисса и послала меня в 1³ (потом ввели буквы, и я, например, кончил 10-б). Сходной экзекуции на десять лет позже меня подвергли в приемной комиссии ленинградского университета и тоже выгнали. Молодая учительница, которой мы достались, была, по-моему, неплохая (следующая оказалась совершенно жуткой: она приехала откуда-то из области и говорила: «Сотреть с доски»). Летом между первым и вторым классом я прочел «Мифы древней Греции» Л.В. и В.В. Успенских и в сентябре с восторгом рассказал об этом учительнице. «Греки мудрый народ», глубокомысленно изрекла она. Эту фразу я запомнил на всю жизнь. Никогда не знаешь, что произведет впечатление на ребенка. И вновь пути Провидения стали ясны лишь позже. Через год открыли новую школу. Вернее, закрыли госпиталь, располагавшийся в помещении Пушкинского лицея (туда он переехал из Царского села где-то в середине XIX века), и стали использовать его корпуса и огромный сад по прямому назначению, разбив на две школы. Хорошие классы 1¹ и 1² не тронули, а отребье, то есть всех остальных, убрали с глаз долой. До двенадцати лет школа помнится мне, как сплошной кошмар, но потом жизнь наладилась (между прочим, именно в начальной и средней школе меня и мне подобных терзала единственная за все годы откровенная антисемитка: она вела арифметику, а потом алгебру и геометрию). В последних классах появились очень сильные учителя математики и литературы, много более сильные, чем те, которые преподавали в старой школе, и наши знакомые оттуда нам откровенно завидовали. Что ни делается, все к лучшему. Так кажется? Частично вина за ужасы первых пяти классов лежит на домашней среде, которая меня воспитала. Судя по отрывочным рассказам, отец был человеком спортивным (прекрасный пловец и прочее) и в этом смысле полная противоположность матери. Меня с детства приохотили к английскому языку и музыке, но игры с мячом и лыжи прошли мимо меня (даже на велосипед я сел только к шестнадцати годам, а на лыжи встал и того позже); к тому 3

4 же мешали очки. Я не умел драться и давать сдачи и лишь благодаря страстному желанию быть не хуже других в какой-то мере овладел турником (помогла палка, вбитая летом между двумя деревьями) и научился даже без помощи ног влезать по канату. На уроках физкультуры давались задания, непосильные для многих, и ставились отметки (тройки). Меня одевали в бриджи, а не в длинные брюки, в чулки, пристегивающиеся пуговками к лифчику (и очень хвалили, когда я справлялся с задними пуговицами без посторонней помощи в те времена мальчиковый лифчик был не такой уж редкостью), и в нечто, напоминавшее женское трико (или бывшее таковым?) Поначалу я мирился с хохотом в раздевалке, а потом взбунтовался, но на победу ушло три, если даже не четыре класса. Природа не наградила меня ни прыгучестью, ни ловкостью, ни могучими бицепсами. Интеллигентного еврейского ребенка и надо было бы послать в секцию борьбы или бокса (о таких секциях я мечтал и говорил все время), но неперспективные дети тренеров не интересовали, а попыток найти «частника» не делалось; даже в бассейн невозможно было пробиться. Лишь в каникулы после восьмого класса меня взяли в гребной клуб (туда брали всех), и я хорошо гребу до сих пор. Однако в пятнадцать лет мои отношения с мужским миром утратили прежнюю остроту: меня уже больше тянуло в другую сторону. Вокруг стали цениться успехи в науках, а не только в спортзале; к тому же классная шпана слушала мои рассказы, развесив уши (как урки в лагерях). Если бы кто-нибудь знал, как я ненавижу мое детство! Несмотря ни на что, я подобно большинству обитателей страны победившего социализма (ибо подоспел родиться как раз к моменту его окончательной победы), рос идейным ребенком и довыбирался до заместителя председателя совета дружины были такие должности у юных пионеров. Управляла нами старшая пионервожатая, безграмотная, но напористая женщина с дворянской фамилией. Позже ее ненадолго сменила необычайно привлекательная девушка лет девятнадцати. Десятиклассники вились вокруг нее роем, но я запомнил только один момент. Кончался восьмой класс. Весна. Мой красный галстук давно позади. Мы о чем-то говорим с ней у окна, и солнце слепит глаза. «Что, мешает солнце?» спрашивает Светлана и собирается отойти в сторону. «Нет, отвечаю я, сияние исходит от Вас». «Ох, ты какой», засмеялась она и с любопытством посмотрела на меня. Это был первый случай, когда молодая женщина заметила, что я уже не ребенок. Но возвращаюсь к идейности. Так как я с ранних лет писал стихи и рассказы (существовал даже неоконченный роман с эпическим началом: «В тот год я гулял по Эстонии»), мне поручали делать доклады и выпускать стенгазету (только рисовал не я). Один из докладов был посвящен горестной судьбе женщины до революции. «По каким материалам ты его подготовил?» осведомился дядя. Я удивился: какие материалы? И так все известно. Написал я и поэму о женской доле (может быть, к тому времени я уже прочел «Мороз, красный нос» и цитировал поразившую меня фразу: «Как дождь, зарядивший надолго, тихонько рыдает она»). Школа начиналась без четверти девять, а идти мне надо было почти полчаса. Я просыпался с величайшим трудом. В моей поэме крестьянка ждет революцию и среди прочего выражает такую надежду: «Не будем вставать в шесть утра». Строчку эту я запомнил, потому что был за нее жестоко высмеян в семье. Между прочим, детей не надо вышучивать, ибо насмешки взрослых ранят на всю жизнь. И «роман» мой не сохранился из-за того, что никто вокруг (а круг состоял из трех человек) не догадался поддержать юного графомана, а было бы небезынтересно прочесть ту прозу, как читают литературный памятник. Научившись прилично играть на рояле, я лет в двенадцать приступил к сочинению оперы «Овод» (потрясение от этого романа нельзя передать никакими словами, а ведь тоже картошка с салом). «Не барабань», сухо сказала мне мама: лучше бы она показала мне, как гармонизовать мелодию. Для классной газеты я сочинял передовые. Уроки постоянно срывались, кого-то приходилось выгонять в коридор. Даже немногочисленные учителя мужчины не могли справиться с бандой созыва годов. Я писал: «Без дисциплины нет успеваемости, а без успеваемости нет знаний, без которых нельзя построить коммунизм, светлое будущее всего человечества». Валентина Петровна, наша воспитательница и учительница русского языка, переписывавшая газету свои красивым почерком, пришла от этой банальности в восторг и несколько раз повторила ее. С В.П. связаны и другие мои воспоминания. В четвертом классе была диктовка (тогда говорили диктант), в которой встретилось предложение: «Улетели и гуси, и утки». Его туда вставили с умыслом, но я оказался единственным, кто вспомнил, что перед вторым и нужна запятая. Об этом выдающемся 4

5 событии она поведала даже на родительском собрании. Годом позже она увидела мою тетрадь, а на газете, в которую тетрадь была обернута, надпись о том, что сия принадлежит такому-то ученику такого-то класса всё, как положено. Но требуемые слова я написал поверх портрета генералиссимуса. Она сорвала газету и сделала мне строгий выговор, чтобы я никогда («слышишь: никогда!») не совершал подобного святотатства. Учительница арифметики наверно бы отнесла тетрадку в партком и потребовала расследования. 20 декабря 1949 года В.П. прибежала к нам домой с написанным ею докладом о семидесятилетии вождя. До великой даты оставался один день. Она что-то упустила, и мы не подготовили сбора отряда, в котором я был председателем «совета» (много лет спустя один мой знакомый меланхолически заметил: «Я никогда не поднялся выше помощника звеньевого»). Тем, кто не принял бы участия в общесоюзном мероприятии («поток приветствий»), грозили крупные неприятности. Это мне еще утром не без злорадства сказала старшая пионервожатая. Назавтра я доклад зачитал, и молох не сожрал очередную порцию детей, всегда готовых бороться за его дело. В седьмом классе начались короткие сочинения: помню что-то о баснях и о «Мцыри». С довоенных времен у нас сохранился томик Крылова с хорошим предисловием. Прочитав там об истории басни, я и написал, что Крылов блестяще обработал древние сюжеты и особенно многим был обязан Лафонтену. На дворе стоял 1951 год. Халы переименовали в плетенки, «Ленч» в «Печенье к чаю», а «Норд» (бывший «Лор») в «Север». Оставалось только неясным, чем заменить иностранное слово «приоритет». Валентина Петровна засомневалась и показала сочинение преподавательнице литературы старших классов. Какой Лафонтен? За ссылку о влиянии Байрона на Пушкина устраивали открытые процессы над университетскими профессорами. Мне было приказано переписать первую страницу, что я и сделал, убрав упоминание о зловредном французе, и за предательство получил честно заработанную пятерку. Дядя долго ахал, узнав об изгнании Лафонтена. Но он о Ползунове, братьях Черепановых, Яблочкове и даже о восстании Булавина тоже узнал только от меня. «В наше время этого не проходили», пояснял он извиняющимся тоном. На выпускном вечере я неожиданно для себя выступил с речью, в которой сказал, как многим мы обязаны нашим учителям литературы и математики старших классов. Остальные не значили для нас ничего (скучные, посредственные люди); по наивности и незнанию церемониала я и не упомянул их. Речь всем понравилась, но через несколько часов я узнал, что смертельно обидел не только тех, кого пропустил, но и Валентину Петровну. «Столько лет, столько лет», повторяла она. О средних классах я и не подумал, но никогда не простил себе того промаха. Действительно: столько лет. Библиотекарем работала одинокая, страшно заикающаяся женщина. Как со всеми библиотекарями на протяжении моей долгой жизни, у меня и с ней сложились самые дружеские отношения. Она тоже пришла на выпускной вечер. Были куплены букеты для учителей, но ее никто не ждал. Она стояла у стены с жалкой улыбкой, а тот мальчик, который держал букет, предназначенный для учительницы рядом с ней, сильным движением разломил его пополам и дал каждой одну часть. Я был потрясен (может быть, никто больше и не заметил происшедшего): никогда подобный жест не пришел бы мне в голову. Чуткость и великодушие, видимо, врожденные качества, хотя чему-то можно и научиться. Я учился долго, в покаяние без искупления не верю, и потому меня пожизненно жгут воспоминания о людях, которых бы осчастливила одна моя улыбка, вознесло одно слово, но я не улыбнулся и слова того не сказал. Вокруг цвело пустословие о гуманизме (социалистическом гуманизме, разумеется), но жестокость сопровождала каждый наш шаг или 1950 год. Кого-то исключают из пионеров. Случай редчайший; я только один такой и помню. Исключение требовало санкций высших инстанций (райкома комсомола?) Линейка, то есть выстроена вся дружина или большая ее часть. Пионервожатая (та, с дворянской фамилией) приказывает жертве выйти из строя. Зачитывается приказ. С несчастного снимают галстук. «Сомкнуть ряды». Я помню свое равнодушие и плачущего мальчика. Что он сделал? Может быть, скрыл, что арестован его отец, враг народа? За хулиганство так (и вообще никак) не наказывали: иногда грозили поставить четверку по поведению и даже ставили. Никто не кинул к его ногам букетика цветов. Не те времена, не тот эшафот. Осень 1952 года. Восьмой класс. Меня принимают в комсомол. Я пожизненный круглый отличник, меня вечно «прикрепляют» к отстающим, которых я учу грамоте; я выступаю на 5

6 сборах, пишу в газету словом, какой разговор? Одну из двух положенных рекомендаций дал мне классный комсорг. Остается только проголосовать и отправить меня в райком, где спросят, кто председатель коммунистической партии Гватемалы или Индонезии, и проверят знание устава (классический вопрос: «На что идут взносы?»). И вдруг поднимается преподаватель, временно ведущий у нас литературу, член Общества по распространению политических и научных знаний, сын той замечательной учительницы, которую я много позже благодарил на выпускном вечере, и начинает витийствовать о том, что для истинного комсомольца я недостаточно скромен и без должного уважения отношусь к мнению старших товарищей. Откуда он это взял? Нашего класса он почти не знал, плохо слышал, из-за лекций постоянно пропускал уроки, но как раз со мной не раз беседовал и о Пушкине, и о Гоголе, хваля за любовь к поэзии и нетривиальные наблюдения о композиции пьес. Я чувствовал себя невероятно польщенным тем, что он снисходил до меня. Малолюдное собрание (комсомольцев в классе пока не больше десяти) остолбенело. Комсорг школы просит выступить моих рекомендателей. Мой лучший друг полагает, что если есть в моем характере недостатки, именно комсомол поможет мне исправиться. Классный комсорг смущен, но вынужден подтвердить свою рекомендацию. К сожалению, я забыл главное: примеры моей нескромности. Кажется, ему показалось, что я говорил с ним чуть ли не на равных; вот он и нашел время и место поделиться своими мыслями. Все это выглядело так неубедительно (какой же восьмиклассник станет говорить с преподавателем «на равных»?!), что собрание постановило принять. В 26 лет я выбыл из комсомола по возрасту и вздохнул свободно, но непринятие могло бы обернуться аналогом волчьего билета. После того, как я кончил школу, мать моего супостата пригласила меня бывать у нее; там я встретил еще троих ее избранников из предыдущих выпусков. Почти никого я не ценил так, как ее. В 1939 году (если я не путаю) она во время недолгого послабления (Ежова сменил Берия) усилиями ее второго мужа вырвалась из ГУЛАГ а. Но это я узнал много позже, а сына встретил на ее похоронах, в оттепельную пересменку. Он подошел ко мне и, заикаясь, пробормотал, что очень сожалеет о том инциденте. Растерявшись, я ответил: «Что вспоминать? Дело прошлое». А надо было бы спросить, зачем он и по собственной ли инициативе покрыл себя таким позором (ведь знал, что делал), и пожелать ему гореть в аду. Нет у меня веры не только в биение себя в грудь, но и во всепрощение. Маленькие дети верят учителям безоговорочно, и только ложь может поколебать эту веру. «С той страшной ночи Катюша перестала верить в Бога». Можно опуститься и пониже. Историю СССР в четвертом классе вела у нас старая, даже древняя женщина. Так казалось мне, одиннадцатилетнему. Пожалуй, она и была в преклонном возрасте, но ее скрипучего голоса боялись и вели себя смирно. Начиная урок, она регулярно сообщала, что в параллельном классе, т.е. в 4-а, только что поставила две пятерки и четверку. Подвиги соседей должны были вдохновлять и нас, 4-б, на то, чтобы не уступать им. Но раз в неделю история в 4-а бывала после 4-б, и однажды учитель географии, урок которого следовал за ее уроком, забыл там карту. Из-за близорукости я сидел в среднем ряду прямо перед столом учителя, и географ попросил меня зайти в класс А и нужную ему карту принести. Урок только начался. Я постучал, извинился, как мне было велено, и объяснил, зачем пришел. «Да, да, вот она висит. Бери». Пока я снимал карту и нес ее к выходу, она сообщила, что поставила у нас две пятерки и четверку, а на самом деле поставила четверку и две тройки. Мир безгрешных учителей рухнул навсегда. Страшная вещь детские воспоминания. Похоронные процессии. Я вижу их из окна нашего челябинского жилья каждый день. За повозкой идут музыканты. Их музыка кажется мне веселой по определению: раз музыка, значит, веселая. (Позже я неоднократно убеждался, что мажор и минор не вызывают у маленьких детей привычных нам ассоциаций.) Больница, куда я, восьмилетний, хожу на перевязки после операции аппендицита. По коридору бредет чудовищно исхудавший человек, скелет, обтянутый кожей. «Что с ним?» в ужасе спрашиваю я. «Рак пищевода». На каталке провозят истерично кричащую девушку. Хирург, та же женщина, которая за несколько минут до перитонита оперировала меня и спасла от неминуемой смерти, говорит ей, что ногу придется ампутировать, и добавляет: «Ничего страшного, милочка». А на перевязке сестра отдирает с мясом заскорузлую марлю и, чтобы отвлечь мое внимание от дикой боли, спрашивает, знаю ли я, в каком слове семь о и больше 6

7 никаких гласных. Я не знаю. Слова обороноспособность я тоже раньше не слышал. Наложена новая марля, и я в свою очередь рассказываю ей, что мы писали на уроке: «Ленин. Сталин. Ворошилов», а в диктанте было предложение: «Колхозник Иван Кузьмич приехал в Ленинград». Так как учительницу зовут Евгения Кузьминична, самые догадливые решили, что в Ленинград приехал ее брат. После операции меня положили к женщинам, чтобы мама и тетя могли беспрепятственно заходить в палату. Мое внедрение вызвало недовольство: маленькое существо, но все-таки противоположного пола. «Он ничего не понимает», успокоила женщин мама. Я потом часто вспоминал ее слова, стараясь сообразить, чего же я не понимаю. В состоянии невинности меня продержали постыдно долго, пока, наконец, один товарищ не растолковал мне даже с излишними подробностями, что к чему. Отца рядом не было, а женщины, родившиеся в начале века, краснели при слове месячные. Да и в юности я ни у кого не мог добиться, почему попал в тюрьму Оскар Уайльд (а если бы было, где прочесть, едва ли бы разобрался в сюжете). Зато в палате, где я провел больше недели, я с большим успехом рассказывал сказки Андерсена (приходили слушать даже санитарки), а от горбатой женщины через проход услышал об Адаме и Еве. Правда, она же изложила мне содержание великой поэмы «Девушка и смерть», зачем-то добавив, что они теперь неразлучны и даже в кино вместе ходят. «Какой вздор», с отвращением сказал дядя. Когда-то все знали имя и узнавали голос Надежды Апполинарьевны Казанцевой. Она пела на музыку «Сентиментального вальса» Чайковского: «Прэдо мною цепь воспоминаний». Нет, скорее звенья давно разорванной цепи. Теперь, когда наступила поздняя осень и улетели и гуси, и утки, всё видится в другом свете. На горе Арарат поспел виноград, а девушки, от которых по-прежнему исходит сияние, уступают мне в лондонском метро место. Хорошо, что в лондонском. 7

Каценеленбаум Борис ПРЕДВОЕННАЯ МОСКВА ШКОЛА УНИВЕРСИТЕТ МХАТ КОНСЕРВАТОРИЯ

Каценеленбаум Борис ПРЕДВОЕННАЯ МОСКВА ШКОЛА УНИВЕРСИТЕТ МХАТ КОНСЕРВАТОРИЯ Каценеленбаум Борис ПРЕДВОЕННАЯ МОСКВА ШКОЛА УНИВЕРСИТЕТ МХАТ КОНСЕРВАТОРИЯ Жизнь, как тишина Осенняя, - подробна. Пастернак 1 Эти заметки не автобиография. Моя жизнь интересна только мне как любому человеку

Подробнее

Светлана Алексиевич. У войны не женское лицо

Светлана Алексиевич. У войны не женское лицо Светлана Алексиевич У войны не женское лицо 2012 Когда впервые в истории женщины появились в армии? Уже в IV веке до нашей эры в Афинах и Спарте в греческих войсках воевали женщины. Позже они участвовали

Подробнее

С.А. Маретина МЫ ДОЖИЛИ ДО ПОБЕДЫ

С.А. Маретина МЫ ДОЖИЛИ ДО ПОБЕДЫ С.А. Маретина МЫ ДОЖИЛИ ДО ПОБЕДЫ Соня Болдырева школьница. Награждена медалью «За оборону Ленинграда». 260 Сейчас, когда с начала войны прошло более полувека целая жизнь! трудно, просто невозможно всем

Подробнее

Ольга Морозова Только теннис Морозова Ольга Только теннис

Ольга Морозова Только теннис Морозова Ольга Только теннис Ольга Морозова Только теннис Морозова Ольга Только теннис Морозова Ольга Только теннис Содержание ПРЕДИСЛОВИЕ ЧАСТЬ I. БОЛЬШАЯ ИГРА... I. ОТ НОВИЧКА ДО ЧЕМПИОНА II. В КОМПАНИИ ЛУЧШИХ III. БОЛЬШОЙ ШЛЕМ

Подробнее

Клод Хопкинс. Моя жизнь в рекламе. Claud Hopkins My Life in Advertising & Scientific Advertising Серия: Академия рекламы Издательство: Эксмо 2010 г.

Клод Хопкинс. Моя жизнь в рекламе. Claud Hopkins My Life in Advertising & Scientific Advertising Серия: Академия рекламы Издательство: Эксмо 2010 г. Клод Хопкинс Моя жизнь в рекламе Claud Hopkins My Life in Advertising & Scientific Advertising Серия: Академия рекламы Издательство: Эксмо 2010 г. На протяжении десятилетий эта книга являлась не только

Подробнее

Юлия Гиппенрейтер Продолжаем общаться с ребенком. Так?

Юлия Гиппенрейтер Продолжаем общаться с ребенком. Так? Юлия Гиппенрейтер Продолжаем общаться с ребенком. Так? Предисловие автора Светлой памяти нашего дорогого сына Алеши Эта книга про общение взрослых с детьми и в какой-то мере взрослых между собой. Она продолжает

Подробнее

Сьюзен Джефферс. «Бойся но действуй!» как превратить страх из врага в союзника FEEL THE FEAR... AND DO IT ANYWAY. Susan Jeffers, Ph. D.

Сьюзен Джефферс. «Бойся но действуй!» как превратить страх из врага в союзника FEEL THE FEAR... AND DO IT ANYWAY. Susan Jeffers, Ph. D. Сьюзен Джефферс «Бойся но действуй!» как превратить страх из врага в союзника FEEL THE FEAR... AND DO IT ANYWAY Susan Jeffers, Ph. D. «София» 2008 СОДЕРЖАНИЕ Предисловие к 20-му юбилейному изданию Вступление.

Подробнее

Лууле Виилма Жизнь начинается с себя

Лууле Виилма Жизнь начинается с себя Лууле Виилма Жизнь начинается с себя От издательства Уважаемые читатели, подумайте о своей жизни. Вспомните события, от которых теплеет на сердце, и те, от которых на душе становится тяжело. Почему ваша

Подробнее

Анастас Микоян Так было

Анастас Микоян Так было Анастас Микоян Так было Несколько слов об авторе: Анастас Иванович Микоян (1895-1978) - выдающийся государственный деятель советской эпохи. На протяжении более чем тридцати лет входил в Политбюро ЦК КПСС,

Подробнее

Сила молитвы за своих взрослых детей. Сторми Омартиан

Сила молитвы за своих взрослых детей. Сторми Омартиан Сила молитвы за своих взрослых детей Сторми Омартиан Санкт-Петербург 2010 Originally published in English under the title: The power of praying for your adult children by Stormie Omartian Copyright 2009

Подробнее

ЛЕКАРСТВО ОТ ГРЕХА ПРИТЧИ. НОВАЯ МЫСЛЬ Москва 2011. Рекомендовано к публикации Издательским Советом Русской Православной Церкви

ЛЕКАРСТВО ОТ ГРЕХА ПРИТЧИ. НОВАЯ МЫСЛЬ Москва 2011. Рекомендовано к публикации Издательским Советом Русской Православной Церкви ЛЕКАРСТВО ОТ ГРЕХА ББК 86.37 Ф-76 ПРИТЧИ НОВАЯ МЫСЛЬ Москва 2011 Рекомендовано к публикации Издательским Советом Русской Православной Церкви Фомин А. В. Составитель. Ф-76 Лекарство от греха. Притчи. -

Подробнее

Это действительно ты, Бог

Это действительно ты, Бог www.pluginto.ru Молодежное движение «Подключись к небесам» Это действительно ты, Бог Лорен Каннингем С глубокой признательностью Дженис Роджерс и я хотим поблагодарить друзей, которые помогли нам издать

Подробнее

Кандидат на выбраковку

Кандидат на выбраковку Life is not a choice. Life is a chance* Жизнь это не выбор. Жизнь это шанс (англ.). "Только для личного чтения. Любое использование в коммерческих целях возможно только по согласованию с автором или его

Подробнее

УДК 283/289 ББК 86.376 Н87

УДК 283/289 ББК 86.376 Н87 УДК 283/289 ББК 86.376 Н87 Н87 Нуньес Мигель Анхель Новое имя : Пер. с англ. Заокский: «Источник жизни», 2015. 384 с. ISBN 978-5-86847-893-2 УДК 283/289 ББК 86.376 ISBN 978-5-86847-893-2 Перевод на русский

Подробнее

Леонид Анатольевич Сурженко Как вырастить Личность. Воспитание без крика и истерик

Леонид Анатольевич Сурженко Как вырастить Личность. Воспитание без крика и истерик Леонид Анатольевич Сурженко Как вырастить Личность. Воспитание без крика и истерик Текст предоставлен правообладателем «Как вырастить Личность. Воспитание без крика и истерик»: Питер; СПб.:; 2011 ISBN

Подробнее

...Горит и не сгорает

...Горит и не сгорает Ицхак Коган...Горит и не сгорает Еврейская библиотека Объединенной Еврейской общины Украины Москва - Киев 2011 ...Горит и не сгорает Книга Ицхака Когана, раввина синагоги на Большой Бронной в Москве, яркая,

Подробнее

приворот и порча все было в моей жизни Дима Билан: мистические истории Моя зависть убила подругу Тайные знаки: как их распознать

приворот и порча все было в моей жизни Дима Билан: мистические истории Моя зависть убила подругу Тайные знаки: как их распознать 4 (30) АПРЕЛЬ 2013 мистические истории Моя зависть убила подругу стр. 14 Тайные знаки: как их распознать стр. 32 Заколдованные деньги не принесли мне счастья стр. 12 О фатальных датах и числах стр. 44

Подробнее

Человек в поисках смысла

Человек в поисках смысла Виктор Франкл Человек в поисках смысла От переводчика Познакомившись с биографией Виктора Франкла и с этой книгой, я не могла сдержать желания тут же перевести ее и познакомить с ней моих друзей. И уже

Подробнее

Л. Петрановская Минус один

Л. Петрановская Минус один Л. Петрановская Минус один Немного странное название, правда? Но только не для тех, кто много общается с приемными родителями, особенно в Интернете. На приемно-родительских форумах и в блогах есть традиция:

Подробнее

Д. Уоллес ЧЕЛОВЕК-ДА

Д. Уоллес ЧЕЛОВЕК-ДА Д. Уоллес ЧЕЛОВЕК-ДА Дэнни Уоллес на все отвечал отказом. Отказывал друзьям и коллегам, отказывался вечерами выходить из дому, говорил «нет» самому себе. И жизнь его была скучна. Брошенный своей возлюбленной,

Подробнее

ЧТО ДЕЛАТЬ, ЕСЛИ У ВАШЕГО РЕБЕНКА ПОВРЕЖДЕНИЕ МОЗГА или у него ТРАВМА МОЗГА, УМСТВЕННАЯ ОТСТАЛОСТЬ, УМСТВЕННАЯ НЕПОЛНОЦЕННОСТЬ, ДЕТСКИЙ ЦЕРЕБРАЛЬНЫЙ

ЧТО ДЕЛАТЬ, ЕСЛИ У ВАШЕГО РЕБЕНКА ПОВРЕЖДЕНИЕ МОЗГА или у него ТРАВМА МОЗГА, УМСТВЕННАЯ ОТСТАЛОСТЬ, УМСТВЕННАЯ НЕПОЛНОЦЕННОСТЬ, ДЕТСКИЙ ЦЕРЕБРАЛЬНЫЙ ЧТО ДЕЛАТЬ, ЕСЛИ У ВАШЕГО РЕБЕНКА ПОВРЕЖДЕНИЕ МОЗГА или у него ТРАВМА МОЗГА, УМСТВЕННАЯ ОТСТАЛОСТЬ, УМСТВЕННАЯ НЕПОЛНОЦЕННОСТЬ, ДЕТСКИЙ ЦЕРЕБРАЛЬНЫЙ ПАРАЛИЧ (ДЦП), ЭПИЛЕПСИЯ, АУТИЗМ, АТЕТОИДНЫЙ ГИПЕРКИНЕЗ,

Подробнее

КАК ОТНОСИТСЯ К СЕБЕ И ЛЮДЯМ,

КАК ОТНОСИТСЯ К СЕБЕ И ЛЮДЯМ, Николай Козлов КАК ОТНОСИТСЯ К СЕБЕ И ЛЮДЯМ, или ПРАКТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ НА КАЖДЫЙ ДЕНЬ Мудрость в повседневных контактах Что мне деать с самим собой? Как делать семью? Психология сексуальной жизни Николай

Подробнее

幼 稚 園 では 遅 すぎる* После трех уже поздно 人 生 は 三 歳 までにつくられる! Масару Ибука. Версия для пап

幼 稚 園 では 遅 すぎる* После трех уже поздно 人 生 は 三 歳 までにつくられる! Масару Ибука. Версия для пап В течение первых трех лет жизни у ребенка самый высокий потенциал к обучению. Поэтому не ждите. Версия для пап 人 生 は 三 歳 までにつくられる! 幼 稚 園 では 遅 すぎる* Масару Ибука После трех уже поздно Каждая мама желает

Подробнее

Михаил Литвак Галина Черная Похождения трусливой львицы, или Искусство жить, которому можно научиться

Михаил Литвак Галина Черная Похождения трусливой львицы, или Искусство жить, которому можно научиться Михаил Литвак Галина Черная Похождения трусливой львицы, или Искусство жить, которому можно научиться АСТ, Астрель; Москва; 2010 ISBN 978-5-17-064811-5, 978-5-271-26647-8 Аннотация Данное издание входит

Подробнее

Руфь Зернова ЭТО БЫЛО ПРИ НАС

Руфь Зернова ЭТО БЫЛО ПРИ НАС Руфь Зернова ЭТО БЫЛО ПРИ НАС Иерусалим 1988 Ruth Zernova. IT WAS IN OUR TIMES 1988 by the author ISBN 965-337-006-5 LEXICON Publishing House P.O.B. 6642, Jerusalem СОДЕРЖАНИЕ Падение Лаврентия Б е р и

Подробнее

Если покупатель говорит «НЕТ»

Если покупатель говорит «НЕТ» Самсонова Елена Если покупатель говорит «НЕТ» Содержание Введение 2 Глава 1. Как рождаются возражения 4 Глава 2. Общая схема работы с возражениями 20 Глава 3. Искусство лингвистического расследования 38

Подробнее

Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного

Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного 2010 Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного УДК 821.411.21-3.09 ББК 83.3 (5CАP)-4 А 13 А 13 Книга, яку Ви тримаєте в своїх руках, є перекладом збірника вибраних реальних історій, які взяті з життя арабської

Подробнее

Сложные случаи употребления местоимений в русском языке

Сложные случаи употребления местоимений в русском языке ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ ГОУ ВПО «Иркутский государственный университет» Международный институт экономики и лингвистики И. М. Шпрах Сложные случаи употребления местоимений в русском языке Учебное

Подробнее