Из огня да в полымя? Динамика изменений постсоветских режимов в сравнительной перспективе

Размер: px
Начинать показ со страницы:

Download "Из огня да в полымя? Динамика изменений постсоветских режимов в сравнительной перспективе"

Транскрипт

1 Владимир Гельман * Из огня да в полымя? Динамика изменений постсоветских режимов в сравнительной перспективе Вводные замечания Почему в одних странах происходят изменения политических режимов, а в других нет? В особенности, почему некоторые недемократические режимы становятся демократиями, а некоторые демонстрируют перманентную смену одних недемократических режимов другими? Усилия научного сообщества по поиску ответов на эти вопросы выглядят все более актуальными на фоне увеличения численности «гибридных» режимов (Diamond 2002) и отказа от господствовавшей в 1990-е годы парадигмы перехода к демократии (Carothers 2002). Новые рамки анализа гибридных режимов, такие, как «соревновательный авторитаризм», (Levitsky, Way 2002) уделяют внимание различным альтернативам изменений режимов в теоретической и сравнительной перспективе, отказываясь от рассмотрения их лишь как остаточной категории по принципу «ни демократия, ни диктатура» (Bunce 2000: 723). Спецификации внутри «серой зоны» гибридных режимов, проводящие различия между концентрацией господства («доминирующая власть») и фрагментацией политической конкуренции («бесформенный плюрализм») (Carothers, 2002), выглядят полезными и многообещающими. Но многие вопросы о причинах и следствиях динамики изменений политических режимов по-прежнему остаются без ответа. В этом отношении, процессы политической трансформации в постсоветских странах могут рассматриваться как своего рода «естественный эксперимент» смены режимов. В течение 15 лет после распада СССР эти страны демонстрировали широкий спектр вариантов политического развития. Если в странах Балтии, Узбекистане и Туркменистане дальнейшие изменения политических режимов в обозримом будущем маловероятны, то некоторые постсоветские страны, в особенности Россия и Украина, испытали смены режимов, подобные колебаниям маятника; их исходы различаются весьма существенно (McFaul, 2002; Way, 2005). Эти колебания дают основания для рассмотрения смены режимов как циклического процесса, который не приводит к определенной «точке прибытия» (Hale, 2005). Особенности динамики режимов постсоветских стран и различия между ними заметны при сравнении рейтингов политических прав и гражданских свобод, которые ежегодно публикует Freedom House (см. Таблицу 1). [Таблица 1 здесь. Рейтинги политических прав и гражданских свобод Freedom House в 12 постсоветских государствах, ] В постсоветских странах различаются не только результаты изменений режимов, но и их траектории. Так, в Беларуси после короткого периода открытой состязательности начала 1990-х годов в ходе президентства Александра Лукашенко установился стабильный недемократический, хотя и слабо институционализированный персоналистский режим. Украина, сохранившая интенсивную политическую состязательность в течение всего постсоветского периода, столкнулась с острым конфликтом в ходе президентских выборов 2004 года, за которым последовала кардинальная смена режима. Наконец, в России после * Кандидат политических наук, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге Работа выполнена при поддержке Института международных исследований им. Хелен Келлогг университета Нотр-Дам. Автор благодарит Энди Гулда, Майкла Коппеджа, Марту Мерритт, Скотта Мэйнуоринга, Гильермо О Доннелла, Томаса Ремингтона, Генри Хэйла, Гульназ Шарафутдинову и Лукана Уэя за их ценные комментарии к ранним версиям работы. 1

2 серии конфликтов 1990-х годов в 2000-е годы устанавливается новый неконкурентный политический режим, осуществляющий попытки построения доминирующей партии в том или ином варианте. Почему постсоветские страны, на первый взгляд имевшие общую «точку отсчета» своего политического развития, демонстрируют столь существенные различия изменений своих политических режимов после всего лишь 15 лет? Почему некоторые из этих режимов оказываются неустойчивыми и чем можно объяснить их взлеты и падения? Поиски ответов на эти вопросы полезны для анализа причин и следствий изменений политических режимов в пост-ссср и в более широкой сравнительной перспективе. Изменения режимов: от «наследия» к выбору Прежде всего, необходимо определить термины «политический режим» и «изменение режима». Под политическим режимом здесь понимается определенный тип политической «игры», включающий в себя два основных элемента: (1) набор политических акторов («игроков»), которые контролируют доступные им ресурсы и преследуют те или иные стратегии для достижения своих целей; (2) набор институтов, или «правил игры», которые задают ограничения и создают стимулы для действий политических акторов. Это формальное определение выработано с целями анализа изменений режимов (Gel man, Ryzhenkov, Brie, 2003: 19-32). Оно позволяет провести различие между конкурентными и неконкурентными режимами: в отличие от первых, в случаях вторых значение имеет лишь один доминирующий актор, а все иные акторы не имеют значения. Также оно позволяет заменить довольно расплывчатый концепт «консолидации» на более четкий концепт равновесия (эквилибриума). Если политические режимы находятся в состоянии равновесия (неважно, демократического или нет), то у акторов нет стимулов к изменению своего поведения. В этом смысле, процесс изменений режимов суть не что иное, как нарушение равновесия политических режимов, которое рано или поздно ведет к замене одного равновесия другим (или тем же самым, но в новых условиях). Под акторами политических режимов я понимаю различные сегменты элит, то есть тех организованных групп в обществе, которые способны повлиять на политически значимые решения (Higley, Gunther, 1992: 10). Да, не следует забывать о роли массовой политики, особенно в процессе изменений режимов, но, говоря реалистически, массы имеют значение в политическом процессе лишь в той мере, в какой им это позволяют (или не позволяют) делать элиты (Gel man, 2005: 227). Грубо говоря, для того, чтобы массы имели значение, они должны быть мобилизованы элитами (или контрэлитами). Таким образом, массы со своими установками, ценностями, идентичностями и предпочтениями политического курса в ходе смены режимов следует рассматривать как специфический вид ресурсов, доступных элитам для их мобилизации, но не как акторов per se. Я также полагаю, что акторы в процессе смены режимов преследуют цель максимизации своего контроля над всеми доступными им ресурсами в данной стране. Иначе говоря, если акторы предпочитают демократию, то они делают это не в силу своих идеологических предпочтений (хотя для некоторых из них дело обстоит именно так), а потому, что они убеждены в том, что демократия увеличит их контроль над ресурсами лучше, чем любой иной режим. Это взгляд совпадает с тезисом о том, что демократия представляет собой лишь побочный продукт политической борьбы (Rustow, 1970; Weingast, 1997). Не вдаваясь в подробный обзор различных подходов к изучению смены режимов, можно суммировать итоги длительной дискуссий сторонников различных теорий тем, что попытки объяснить различные исходы изменений режимов одной-единственной причиной оказались непродуктивными. Но и задача теоретического объяснения влияния нескольких различных факторов на процесс смены режима довольно непроста. Статистический анализ демонстрирует серьезное влияние отдельных переменных (таких, как экономическая политика или институциональный дизайн) (Fish, 2005) на процесс смены режимов, но 2

3 содержательная связь между ними не столь очевидна, и вопрос о причинах различий постсоветских трансформаций остается открытым. Поэтому статистический анализ может быть дополнен сравнением случаев отдельных стран, ориентированным на поиск причинно-следственных связей. Создание пригодных для анализа теоретических рамок необходимо для решения этой задачи. На возникающий разрыв между этими теоретическими подходами и недостаточностью их разрешающей способности для анализа изменений режимов обращал внимание Герберт Китчелт (Kitschelt, 1999), критиковавший как чрезмерно глубокие структурные, так и чрезмерно поверхностные процедурные исследования, не позволяющие успешно объяснить различные исходы изменений посткоммунистических режимов. Он предложил объяснение политического развития посткоммунистических стран через анализ влияния политических факторов среднего уровня, таких, как наследие прошлого, которое может оказать непосредственное воздействие на посткоммунистические трансформации. Это «наследие» определяет изначальную констелляцию акторов и распределение ресурсов между ними на старте изменений режимов. Оно 1) создает стимулы и накладывает ограничения на действия акторов и 2) задает набор ресурсов, доступных для мобилизации в процессе смены режимов (Mahoney, Snyder, 1999). Иными словами, «наследие» есть не что иное как «точка отсчета» различных траекторий смены режимов. Используя термин самого Китчелта, «наследие» выступает элементом изначальной структуры политических возможностей (Kitschelt, 1986), то есть внешних структурных ограничений, которые сами меняются на различных стадиях изменений режимов. «Наследие» прежнего режима не единственное условие, определяющее траектории смены режимов. Прежде всего, сам набор экзогенных факторов, задающих структуру политических возможностей, меняется со временем в связи с динамикой внешней среды, в которой функционируют политические режимы. Эти изменения приводят к повышению или снижению цены ресурсов, доступных политическим акторам и подконтрольных им. В отдельных случаях радикальные изменения структуры политических возможностей могут изменить внешнюю среду столь сильно, что происходит крах прежних режимов (как это произошло, например, при распаде СССР в 1991 году). Вместе с тем, внутренняя динамика смены режимов зависит и от эндогенных факторов, то есть от преемственности и изменчивости композиции акторов и институтов политических режимов. Поэтому структура элит, то есть констелляция различных фракций элит и отношений между ними (Higley, Bayulgen, George, 2003) служит ключевым элементом для дальнейшего анализа. Эта констелляция определяется интеграцией элит (их способностью к согласованным действиям) и дифференциацией элит (автономией сегментов элит по отношению друг к другу и к государству) (ibid.: 14-15). Она влияет на распределение ресурсов, подконтрольных и/или мобилизуемых акторами. В свою очередь, объем и относительная цена ресурсов влияют на выбор стратегий элит, среди которых можно выделить стратегии подавления и кооперации. Почему фракции элит ведут себя по-разному в процессе смены режимов, предпочитая кооперацию, а не подавление, либо наоборот? Следует принять во внимание два условия. Во-первых, выбор акторами стратегий направлен на максимизацию ресурсов, и поэтому объем и относительная цена ресурсов и способность акторов к их мобилизации определяют их предпочтения. Во-вторых, как подавление, так и кооперация требуют от акторов определенных издержек. Расчет относительной цены издержек этих стратегий (что дешевле кооперация или подавление) акторы предпринимают на основе ex ante представлений о возможных последствиях своих шагов. Относительная цена стратегий зависит от распределения ресурсов: если преобладание ресурсов у доминирующего актора очевидно, то относительная цена подавления конкурентов для него ниже стоимости кооперации, даже если абсолютная цена подавления не зависит от распределения ресурсов. Это соображения о разнице относительной цены стратегий перекликаются с логикой анализа Роберта Даля, который утверждал, что демократия возможна, если и 3

4 когда цена репрессий в отношении оппозиции для правящих элит превышает цену терпения оппозиции (Dahl, 1971: 15). На деле, выбор рационального актора в пользу демократии или иного режима зависит от анализа выгод и издержек при двух иерархически связанных между собой условиях: (1) относительного распределения ресурсов, подконтрольных ему и его оппонентам; (2) относительной цены стратегий. Выбор в пользу демократии предполагает сочетание обеих этих условий: не только цена подавления должна быть выше цены кооперации, но и объем подконтрольных акторам ресурсов в момент принятия ими решения должен быть примерно равным. Следует, однако, учесть влияние двух дополнительных условий на выбор стратегий акторами. Институты способны изменить относительную цену ресурсов и/или стратегий. Так, массовая поддержка является наиболее ценным ресурсом акторов лишь в условиях свободных и справедливых выборов, и в отсутствие таковых ее цена может снижаться. Укорененность сильных формальных институтов может резко повысить цену стратегии подавления. В процессе смены режимов институты не только создают ограничения и задают стимулы для политических акторов, но и сами возникают и меняются в результате их политического выбора. Кроме того, следует иметь в виду принципиальное различие условий политического выбора при нарушении равновесия в процессе смены режима. Адам Пшеворский (Przeworski, 1991, ch.1) утверждал, что демократия это равновесие, задающее неопределенные результаты при определенных (формальных) институтах; напротив, равновесие недемократических режимов задает определенные результаты при неопределенных (преимущественно неформальных) институтах. Нарушение равновесия в ходе смены политических режимов характеризуется неопределенностью как результатов, так и институтов, то есть отсутствием у акторов адекватной информации о последствиях своих действий. Зачастую в процессе изменений режимов (в пост-ссср и за его пределами) неопределенность столь высока, что она влияет на выбор стратегий акторов независимо от распределения ресурсов и определяет их выбор в зависимости их большей или меньшей склонности к риску. Воздействие неопределенности на процесс смены режимов особенно заметно в пост-ссср (Jones Luong, 2002), где порой высокая неопределенность относительно возможных результатов политических конфликтов вынуждала акторов временно сохранять статус-кво даже тогда, когда режим был далек от равновесия (McFaul, 2001). Суммируя, отметим, что исход конфликтов элит в процессе смены режимов обусловлен, но не жестко предопределен набором взаимосвязанных экзогенных факторов, таких, как структура политических возможностей в целом и «наследие прошлого» в частности, и эндогенных факторов, таких, как структура элит, распределение ресурсов между акторами, эффекты институтов и неопределенность, которые задают относительную цену стратегий акторов. [Рисунок 1 здесь. Процесс смены режимов (структура политических возможностей выделена жирным шрифтом)]. Объясняя различия изменений режимов Комбинацию различных возможных сочетаний относительного распределения ресурсов и относительной цены стратегий можно представить в виде 2x2 матрицы возможных сценариев конфликтов политических акторов в процессе изменений режимов. [Таблица 2 здесь. Возможные сценарии конфликтов элит]. Я использую термин «сценарии», а не «исходы», поскольку верхняя левая ячейка матрицы не является исходом конфликта как таковым. Скорее, речь идет о продолжении конфликта в духе гоббсовской войны всех против всех, которая теоретически может продолжаться 4

5 бесконечно долго. Такой сценарий обычно ассоциируется с гражданскими войнами или этническими конфликтами, но он не ведет к устойчивому равновесию. Статус-кво в рамках этого сценария поддерживается лишь в силу равенства распределения ресурсов и низкой цены подавления для всех политических акторов. Если баланс ресурсов меняется, и возникает преобладание одной из сторон, равновесие смещается к нижней левой ячейке матрицы. В то же время изменение относительной цены стратегий ведет к равновесию в рамках верхней правой ячейки. Нижняя левая ячейка матрицы демонстрирует сценарий, когда один из акторов побеждает в конфликте по принципу «игры с нулевой суммой», или победитель получает все. Этот сценарий ведет к появлению доминирующего актора (в этом качестве может выступать харизматический лидер, партия-гегемон, господствующий клан или клика, и т.д.), способного править без значимой кооперации с другими подчиненными акторами. В свою очередь, подчиненные акторы не способны создать вызов режиму без большого риска наказания: доминирующий актор способен легко подавить реальную или потенциальную оппозицию благодаря низкой цене подавления. Если доминирующий актор способен закрепить свое господство с помощью институциональных гарантий статус-кво, то политический режим достигает устойчивого равновесия при отсутствии у акторов стимулов к дальнейшим изменениям. Такое изменение режима ведет к появлению «авторитарной ситуации» (Linz, 1973), перспективы которой зависят от того, в какой мере новый режим способен обеспечить свою преемственность (Geddes, 2003: 47-88). Если цена подавления становится выше цены кооперации, предпочтения доминирующего актора меняются. Он может предложить подчиненным акторам тактическую сделку, или своего рода картельное соглашение. Его суть состоит в том, что доминирующий актор делится частью своих ресурсов с подчиненными акторами, сохраняя свой контроль над ключевыми ресурсами без ограничений, накладываемых подчиненными акторами. В этих условиях подчиненные акторы обречены на то, чтобы следовать доминирующей стратегии подчинения: не обладая достаточными ресурсами для «бунта» против доминирующего актора, они оказываются лишены стимулов к изменению статус-кво и легко кооптируются им без каких-либо гарантий. Неудивительно, что исход этих соглашений не ведет к становлению политической конкуренции в условиях верховенства права, а, скорее, препятствует ему: (формальные) политические институты служат здесь фасадом (неформального) господства доминирующего актора. Уязвимость таких «картельных соглашений» обусловлена отсутствием механизмов самоподдержания: их устойчивость зависит лишь от относительного распределения ресурсов и от относительной цены стратегий. Если подчиненным акторам удается достичь определенного уровня автономии по отношению к доминирующему в силу изменения баланса ресурсов, «картельное соглашение» распадается, и ему на смену приходит новый раунд конфликтов элит, исход которого непредсказуем. Если же цена подавления становится дешевле цены кооперации, то доминирующий актор получает стимулы для того, прибегнуть к репрессиям в отношении подчиненных акторов вместо дележа ресурсов: «картельное соглашение» превращается в сценарий «победитель получает все». В краткосрочной перспективе «картельные соглашения» могут создать гибридные режимы, близкие к «доминирующей власти» (если доминирующий актор значительно сильнее подчиненных), либо к «бесформенному плюрализму» (если подчиненные акторы способны отстоять свою автономию по отношению к доминирующему актору). Но в долгосрочной перспективе они могут вести к нестабильности и даже к краху гибридных режимов, подрываемых доминирующим и/или подчиненными акторами. Выживание «картельных соглашений», с одной стороны, и их хрупкость, с другой, лежат в самой природе этих тактических сделок. В особенности, преемственность становится «ахиллесовой пятой» этих режимов в пост-ссср из-за отсутствия институциональных механизмов передачи власти (Collins, 2004; Hale, 2005). 5

6 Наконец, борьба по правилам, или институциональный компромисс возникает лишь при определенных условиях если баланс ресурсов равный и цена подавления относительно высока. Тогда акторы сталкиваются с «дилеммой узника», при которой обе стороны предпочитают взаимное подавление, но лишь до тех пор, пока они одновременно не переходят к взаимной кооперации. Исследователи утверждают, что успешное решение этой дилеммы в процессе смены режимов возможно при воздействии дополнительных факторов, в частности, в ситуации повторяющихся взаимодействий или в силу высокой неопределенности, что меняет предпочтения всех акторов и ведет к достижению стратегической кооперации между ними (Przeworski, 1991; Colomer, 2000). Эти механизмы (наряду с возможностью кооперации благодаря принуждению третьей стороной) должны быть одновременно подкреплены институциональными гарантиями для участников конфликта: в то время как первые задают стимулы для кооперации, вторые предотвращают одностороннее нарушение договоренностей. Такой исход конфликта может стать важнейшим шагом установления политической конкуренции в условиях верховенства права. Он позволяет избежать угрозы подавления даже при одностороннем преобладания ресурсов у одного актора (неизбежного в тот или иной момент времени) и «заморозить» новые «правила игры» посредством набора коллективно установленных и взаимно приемлемых институтов. Устойчивость институционального компромисса обусловлена тем, удастся ли акторам достичь самоподдержания вновь достигнутого равновесия (Weingast, 1997). «Борьба по правилам» близка к широко известным моделям «пактов», «соглашений элит» и т.д. (O Donnell, Schmitter, 1986; Przeworski, 1991; Higley, Gunther, 1992; Colomer, 2000). Точнее, эти модели можно назвать «хорошими пактами», в отличие от «картельных соглашений», или «плохих пактов», если рассматривать их потенциал с точки зрения демократии и политической стабильности. Основное различие между «борьбой по правилам» и «картельными соглашениями» пролегает по двум измерениям. Во-первых, если «хорошие пакты» основаны на взаимном принятии акторами условий конкуренции, «плохие пакты» созданы, чтобы избежать конкуренции элит. Во-вторых, если «хорошие пакты» обеспечивают институциональные гарантии для всех акторов, благодаря силе принуждения со стороны формальных институтов, то «плохие пакты» основаны на неформальных институциональных соглашениях между некоторыми акторами, или «неопределенных процедурах», по словам Пшеворского (Przeworski, 1991, ch.1). Конечно, «борьба по правилам» сама по себе есть лишь некая «демократическая ситуация» (Collier, Levitsky, 1997: 446), не гарантирующая ни демократии, ни политической стабильности. Не приходится удивляться, что такого рода «истории успеха» относительно редки, тем более в посткоммунистическом мире. Резюмируя, следует отметить, что среди четырех возможных сценариев конфликта элит два могут привести к «замороженным» исходам и достижению устойчивого равновесия («победитель получает все» и «борьба по правилам»), один («картельное соглашение») означает частичное равновесие, обусловленное политическим контекстом, и еще один («война всех против всех») не создает равновесия как такового. Но что ведет к столь различным сценариям и исходам изменений политических режимов? Объясняя постсоветские траектории Следуя отмеченной выше логике, эффекты «наследия прошлого» в пост-ссср нуждаются в переосмыслении. Советский режим стимулировал развитие двух ключевых институтов, игравших важную роль в формировании постсоветской структуры элит и в распределении ресурсов между ними. Первым институтом была советская система управления, вторым выступал советский этно-федерализм. Советская система управления сочетала два различных типа организаций: 1) общенациональные экстерриториальные отраслевые министерства и ведомства, отвечавшие за управление определенными секторами 6

7 экономики; 2) многоуровневые территориальные подразделения коммунистической партии, отвечавшие за управление на определенных территориях. В советский период первые в основном занимались тяжелой индустрией, энергетикой, коммуникациями, транспортом, в то время как на долю вторых оставались сельское хозяйство, легкая промышленность и социальная сфера. В различных частях СССР комбинация этих институтов привела к преобладанию региональных или секторальных элитных сетей, обозначаемых, соответственно, как «местничество» и «ведомственность» (Rutland, 1993). Эти сети, порой возникавшие вокруг традиционных местных «кланов» (Collins, 2004) или вокруг крупных секторов экономики и/или менеджмента отдельных предприятий, позднее трансформировавшихся в финансово-промышленные группы (Hoffman, 2002), пережили крах коммунистической партии и распад СССР. Констелляция этих сетей имела большое значение в ходе первых частично конкурентных выборов в республиках СССР в 1990 году (Roeder, 2001) и стала одним из важнейших факторов диверсификации региональных политических режимов в России в 1990-е годы (Gel man, Ryzhenkov, Brie, 2003). Советский этно-федерализм укреплял институциональные основы «местничества» через создание и поддержание без власти местных этнических элит на различных уровнях этнотерриториальных единиц в пост-ссср (Gorenburg, 2003). Таким образом, советская система управления задавала различные констелляции элит постсоветских стран, в зависимости от разнообразия их экономического, пространственного и социальноструктурного профиля. В то время как эффекты «ведомственности» оказались присущи лишь одной стране пост-ссср России, унаследовавшей основные общенациональные структуры советской системы управления, степень «местничества» в постсоветских государствах существенно различалась. Часть из них столкнулась с сильным «местничеством», особенно построенным на этнической и/или региональной основе (вплоть до проявлений сепаратизма и/или сецессии), но кое-где «местничество» не отмечалось вообще. Несмотря на «местничество» и «ведомственность», монолитная структура советской элиты поддерживалась господством коммунистического режима. Однако, после распада СССР новая структура элит постсоветских государств сложилась в зависимости от этих элитных сетей, сформированных «наследием прошлого». Их функции весьма существенно различались. «Местничество» подрывало основы интеграции элит в пост-ссср: в своей предельной форме оно вело к формированию разделенной элиты, как в Таджикистане с его силовым конфликтом региональных «кланов» (Collins, 2004), но если дифференциация элит была достаточно высока, то возникала фрагментированная элита. Напротив, эффекты «ведомственности» укрепляли интеграцию элит за счет снижения ее дифференциации, а отсутствие как «ведомственности», так и «местничества» порождало атомизацию элит, или отсутствие организованных сегментов элит после распада СССР. В целом, низкая плотность региональных и/или секторальных элитных сетей способствовала «захвату государств» и режимов постсоветских стран новыми доминирующими акторами, как инсайдерами, так и аутсайдерами, в то время как сильное «местничество» осложняло подобное развитие событий. В целом, влияние советского «наследия прошлого» на структуру элит в пост-ссср представлено в Таблице 4. [Таблица 3 здесь. Идеальные типы структуры элит и политических режимов]. [Таблица 4 здесь. Элитные сети и постсоветские структуры элит]. Хотя распределение ресурсов, контролируемых конкурирующими акторами, определяется в основном экзогенными факторами, отчасти на него повлияла постсоветская структура элит в силу различного характера фрагментации акторов. Монолитная элита предполагает контроль над основными ресурсами со стороны доминирующего актора. В ситуации фрагментированной элиты распределение ресурсов зависит от степени фрагментации, но 7

8 весьма вероятно, что никто из акторов не способен односторонне осуществлять контроль над большинством ресурсов. Наконец, при отсутствии организованных сегментов элит односторонний контроль над значимыми ресурсами практически невозможен. В известной мере, структура элит влияет и на относительную цену стратегий. Если высоко сплоченная правящая группа борется с высоко фрагментированной оппозицией, то цена подавления для нее, скорее, будет невысока; напротив, если фрагментированная правящая группа сталкивается со сплоченной оппозицией, то цена подавления для нее будет выше, независимо от баланса ресурсов. Также, структура элит наряду с институтами влияет на уровень неопределенности в процессе изменений режима. Неопределенность менее всего вероятна при монолитной элите, разделенная элита сталкивается со средним уровнем неопределенности, для фрагментированной элиты неопределенность весьма высока, и для атомизированной элиты уровень неопределенности максимален. Хотя стабильные и эффективные институты призваны снизить неопределенность, но процесс смены режимов обычно сопровождается институциональным упадком и/или институциональными изменениями, которые ведут к повышению неопределенности. Кроме того, экзогенные факторы также повышают уровень неопределенности. Если уровень неопределенности относительно высок, то выбор акторами стратегий может оказаться «смазан»: независимо от распределения ресурсов или цены стратегий, элиты могут переоценить силу своих конкурентов или цену их подавления и при прочих равных условиях предпочесть кооперацию, а не подавление (Tversky, Kahnemann 1986). Связь между структурой элит, неопределенностью и выбором стратегий представлена в Таблице 5. [Таблица 5 здесь. Влияние структуры элит на неопределенность и стратегии акторов]. Каковы бы ни были сценарии конфликтов элит и последующие смены режимов, они могут оказать влияние как на институты, так и на структуру элит. Воздействие изменений режима на характер политических институтов в пост-ссср проявилось в тенденции к установлению наделенного широкими полномочиями «суперпрезидентства» в результате сценария «победитель получает все» (Frye, 1997; Fish, 2005). Напротив, «борьба по правилам» способствует более равномерному распределению власти благодаря усилению легислатур. Что касается «картельных соглашений», то этот сценарий задает смешанные стимулы для институционального строительства: в его рамках формальные институты во многом служат фасадом для преобладания институтов неформальных (Gel man, 2004). Изменения режима способствуют и изменениям структуры элит. Сценарий «победитель получает все» задает дрейф в сторону монолитной элиты, если доминирующий актор способен преодолеть расколы элит и установить либо восстановить их монолитное единство с помощью различных институтов (партия, армия, «кланы») и/или посредством подавления. «Картельные соглашения» сохраняют структуру элит неизменной: стимулы доминирующего актора к подавлению невысоки, а в случае фрагментированной элиты воссоздать ее монолитное единство довольно затруднительно. Наконец, «борьба по правилам» может вести либо к возникновению консенсусной элиты взамен разделенной в краткосрочной перспективе (вариант «соглашения элит»), либо к сохранению фрагментации элит и (в лучшем случае) к конвергенции сегментов элит в долгосрочной перспективе (Higley, Gunther, 1992). Связь между сценарием конфликта, изменениями режимов, институциональным строительством и структурой элит представлена в Таблице 6. [Таблица 6 здесь. Сценарии конфликтов элит, изменения режимов, институциональное строительство и структура элит]. На основе этих рассуждений можно выдвинуть несколько тезисов. Во-первых, различие вариантов смены режимов обусловлено сценариями конфликтов элит, которые, в свою 8

9 очередь, зависят от структуры («наследие прошлого» и распределение ресурсов) и агентов (элиты, их представления и выбор стратегии). Во-вторых, сценарии конфликтов элит в ходе смены режимов не всегда ведут к определенной «точке прибытия»: один сценарий может трансформироваться в другой, в том числе и под воздействием экзогенных факторов, задающих структуру политических возможностей. В-третьих, варианты смены режимов в пост-ссср (и, возможно, за его пределами) могут быть проанализированы посредством систематического сравнения взаимосвязанных факторов в русле описанной выше логики. Эмпирическое решение этой задачи затруднено как ограниченным числом постсоветских стран (без учета стран Балтии N=12), так и сложностями учета влияния тех или иных факторов при интерпретации изменений режимов в отдельных странах, особенно там, где эти процессы далеки от завершения. Поэтому в качестве первого шага на пути анализа я рассматриваю три страны (Беларусь, Украина, Россия), ограничив набор случаев государствами, где не произошло крупных этнических конфликтов или войн, а также не включая в рассмотрение (на данном этапе) исламские страны. Нарративное описание случаев необходимо для их сравнения в теоретической перспективе. Беларусь: победитель получает все Беларусь представляет пример сценария «победитель получает все». Аутсайдер-популист Александр Лукашенко в 1994 году выиграл первые (и пока последние) свободные президентские выборы. В 1996 году он навязал стране новую конституцию в ходе референдума, и затем превратил парламент в машину, штампующую законы, интенсивно использовал подавление оппозиционных политиков, СМИ и НКО, и, отменив ограничения сроков полномочий главы государства, был триумфально переизбран на своем посту в марте 2006 года. В этой связи Беларусь часто называют «последней диктатурой Европы», страной «жесткого авторитаризма» (Silitski, 2005), если не «султанизма» (Eke, Kuzio, 2000) и т.д. «Наследие прошлого» повлияло на постсоветскую политику в Беларуси прежде всего на уровне институтов и структуры элит. В советский период Беларусь демонстрировала высоко централизованную систему управления, в рамках которой не могли сложиться ни «местничество», ни «ведомственность»: вплоть до распада СССР здесь не сложились ни влиятельные локальные элитные сети, ни сильные автономные экономические акторы. Количественное исследование мобильности белорусских элит в е годы, которое провел Майкл Урбан, демонстрировало сильную тенденцию централизации и слабость локальных элитных сетей (Urban, 1989). В отличие от лидеров республик Центральной Азии, укреплявших господство локальных элитных сетей (Jones Luong, 2002), лидеры Беларуси успешно управляли республикой благодаря личному авторитету и достаточно высокой (на фоне других республик) эффективности (Marples, 1999, ch.2). Неудивительно, что элиты Беларуси сопротивлялись реформам Горбачева, но в то же время не проводили какой бы то ни было политики, направленной на независимость от Центра. Провал путча в августе 1991 года привело к краху прежней белорусской элиты: они потеряли важнейшие активы советского периода, в то время как контроль над любыми иными ресурсами был для них затруднен. В свою очередь, оппозиция в Беларуси была еще более слабой: ее мобилизационный потенциал был ограничен из-за отсутствия опытных лидеров, весьма размытой организационной базы и неадекватным стремлением выступать под лозунгами национализма, не имевшими поддержки большинства населения (Korosteleva, 2005). Прежде монолитная элита быстро превратилась в атомизированную: ее слабые и плохо сплоченные фракции конфликтовали друг с другом, но при этом после распада СССР в 1991 году в Беларуси не возникло новых влиятельных политических и экономических акторов. В таких условиях, равновесие «плюрализма по умолчанию» (Way, 2005) было легко нарушить. 9

10 Другую важную проблему представлял институциональный упадок. Беларусь изначально сохранила советскую систему управления, которая рассматривалась как неэффективная на фоне высокой инфляции и спада производства. Введение президентства казалось элитам Беларуси средством повышения эффективности управления, а ряд акторов рассчитывал на победу на президентских выборах, назначенных на лето 1994 года. Представитель прежней элиты, премьер-министр Вячеслав Кебич, считался наиболее вероятным претендентом на победу. Главный вызов ему был брошен не изнутри элиты, а извне. Лукашенко, ставший известным на посту главы парламентской комиссии по борьбе с коррупцией, изначально обладал незначительными административными, экономическими, организационными и идеологическими ресурсами. Но, поскольку входные барьеры на белорусском политическом рынке были на тот момент невероятно низкими, жесткие обвинения в коррупции были достаточны для завоевания поддержки избирателей. Лукашенко получил 45% голосов в первом туре выборов, и во втором туре одержал разгромную победу над Кебичем с 80% голосов (Marples, 1999, ch.4). Слабость всех сегментов элит и институциональный упадок привели к высокому уровню неопределенности в Беларуси и повлекли за собой непреднамеренные последствия институционального выбора. Поэтому свободные и справедливые президентские выборы 1994 года парадоксальным образом стали первым шагом на пути становления в стране персоналистского авторитарного режима. В первые два года своего президентства Лукашенко пытался усилить свою власть с помощью попыток назначения глав региональных администраций, введения цензуры в СМИ и давления на оппозицию. Угроза монополизации власти президентом казалась угрожающей всем акторам, и избранный в 1995 году новый состав парламента, наряду с конституционным судом Беларуси пытался блокировать президентские инициативы (Marples, 1999: 80; Silitski, 2005: 87). Со своей стороны, Лукашенко опирался на механизм плебисцита как основной инструмент президентской власти. В 1996 году он предложил принять на референдуме проект новой конституции Беларуси, которая резко усиливала президентскую власть, увеличивала сроки правления главы государства, делегировала ему единоличные права всех назначений в исполнительной власти и придавала его указам статус законов, имевших приоритет над любыми решениями парламента. Двухпалатный парламент предлагалось резко ослабить, а президент мог его распустить в любой момент (Marples, 1999: 89). Неудивительно, что большинство элит, включая прежних сторонников Лукашенко, выступили против этих предложений, но меню их возможных реакций было скудным. Возможность «протеста» (Hirschmann, 1970) для оппонентов Лукашенко была ограничена: они обладали незначительной массовой поддержкой, не имели доступа к основным СМИ и подвергались давлению силовых структур. Председатель парламента пытался вступить в торг с Лукашенко на основе «лояльности», предлагая пойти на второстепенные уступки (Marples, 1999: 95-96). Но даже такой компромисс был недостижим: парламент считал его неконституционным, а президент чувствовал себя достаточно сильным для того, чтобы не идти на переговоры с законодателями и оттого действовал односторонне. В итоге, оппозиция выбрала «ничегонеделанье» (Dowding et al., 2000), и потому в отсутствие серьезного сопротивления у Лукашенко оказались развязаны руки: предложенный им проект конституции был принят при поддержке 70.5% голосов участников референдума. Хотя отмечалась массовая фальсификация результатов голосования, наблюдатели отмечали, что она не оказала серьезного влияния на исход референдума (Marples, 1999: 98; Silitski, 2005: 87). Вскоре, Лукашенко назначил членов нижней палаты нового состава парламента из числа лояльных депутатов предыдущего созыва легислатуры, которая была бескровно распущена. Исход конфликта между Лукашенко и парламентом в 1996 году укладывается в сценарий «победитель получает все». Лукашенко демонстрировал полное преобладание в контроле над ресурсами, и цена подавления для него была невелика, с учетом того, что оппозиция была организационно слабой, непопулярной и разрозненной. Вместе с тем, в случае 10

11 кооперации с депутатским корпусом, он мог потерять в ходе торга часть тех полномочий, на получении которых изначально настаивал. Цена кооперации для Лукашенко была явно выше цены подавления, и потому подавление оказалось доминирующей стратегией президента. Для законодателей доминирующей стратегией было отсутствие сопротивления: они были обречены на подчиненный статус из-за дефицита ресурсов, в то время как цена сопротивления была слишком высока: это могло означать потерю не только власти, но и свободы, если не жизни. Отсутствие сопротивления было куда менее затратным: весьма вероятно, что часть законодателей ничего не предприняли против Лукашенко, ожидая вознаграждения в виде мест в новом составе парламента. Последствия победы Лукашенко на конституционном референдуме 1996 года очевидны: «институционализация персоналистского авторитарного правления в Беларуси была завершена» (Silitski, 2005: 88). В течение последующих десяти лет, новое равновесие белорусского режима оказалось «заморожено». Его самоподдержание основывалось на институциональном дизайне, навязанном в ходе референдума 1996 года, полном преобладании контроля над всеми значимыми ресурсами со стороны Лукашенко и низкой цене подавления. Лукашенко умело использовал селективное, но весьма последовательное подавление различных сегментов оппозиции и предотвращение любой организационной активности будь то социальной, экономической или культурной выходившей за пределы его персонального контроля (Silitski, 2005). Успешное сочетание подавления, популизма и довольно высокой эффективности управления экономикой помогло режиму Лукашенко избежать массового разочарования его политикой и исключить любые возможные альтернативы. В отсутствие стимулов, Лукашенко не стремился к созданию «партии власти» (Gel man, 2006) и строил государственный аппарат на основе персональной лояльности. В этом отношении политический режим Беларуси выглядел репликой советской формы правления, но без доминирующей партии. Подчиненные акторы (все, кроме Лукашенко) вынуждены были выбирать между «ничегонеделаньем», «лояльностью» и «уходом»: еще до 1996 года лидер националистической оппозиции эмигрировал: позднее ряд деятелей политики, экономики и культуры республики последовали его примеру. Эти стратегии не создавали вызовов режиму, в то время как цена «протеста» была слишком высока: в 1999 году двое ведущих оппозиционеров (прежде сторонников Лукашенко) таинственно исчезли и никогда не были найдены, в том же году другой лидер оппозиции умер при неясных обстоятельствах. В столь тяжелых условиях стратегия оппозиции оказалась саморазрушительной (Silitski, 2005: 88). Хотя в середине 2000-х годов она и объединилась на основе негативного консенсуса против общего врага и выдвинула единого кандидата на президентских выборах 2006 года, заручившись значительной поддержкой из-за рубежа, но шумные оппоненты не обладали значимыми ресурсами внутри страны и были легко подавлены со стороны Лукашенко. Можно отметить следующие факторы, обусловившие изменения режима в Беларуси: (1) «наследие прошлого» отсутствие в республике организованных сегментов элиты; (2) институциональный упадок и высокая неопределенность годов, сделавшая возможным прорыв аутсайдера-популиста на позицию доминирующего актора; (3) полное преобладание Лукашенко в контроле над ресурсами; (4) низкая цена подавления для доминирующего актора. Это сделало возможным в 1996 году сценарий «победитель получает все». Хотя персоналистская природа белорусского режима делает его уязвимым и слабо институционализированным, нарушение равновесия режима в силу чисто внутриполитических причин кажется маловероятным, пока нынешняя структура политических возможностей будет оставаться неизменной. До тех пор, пока Лукашенко относительно молод и здоров, для страны не актуальна и проблема преемственности власти, если не произойдет его физического устранения. Как только «победитель получает все», то он склонен контролировать «все» столь долго, сколько это возможно. 11

12 Украина: от «картельных соглашений» к «борьбе по правилам»? Политическое развитие постсоветской Украины могло быть описано как «бесформенный плюрализм» (Carothers, 2002) или «плюрализм по умолчанию» (Way, 2005). В течение всего этого периода, Украина сталкивалась с многочисленными конфликтами, высоким уровнем фрагментации элит и перманентной нестабильностью кабинетов министров, чья средняя продолжительность существования не превышала 15 месяцев. Президенты Кравчук ( ) и Кучма ( ) пытались разрешать эти конфликты путем различных «картельных соглашений». Но завершение президентства Кучмы привело к открытому электоральному соревнованию между официальным «преемником» Виктором Януковичем и поддержанным оппозицией Виктором Ющенко. Обвинения в массовой фальсификации итогов голосования и официальное объявление Януковича победителем выборов вынудили оппозицию к массовой мобилизации, вылившейся в кампанию неповиновения. Уходящий в отставку Кучма вынужден был пойти на переговоры, и в итоге был достигнут институциональный компромисс: не только результаты голосования были аннулированы (при повторном голосовании Ющенко победил), но и конституция Украины была изменена с президентско-парламентской на премьер-президентскую форму правления (Shugart, Carey, 1992). С этого момента украинский режим, сохраняя высокий уровень нестабильности, развивался в рамках «борьбы по правилам», при этом двигаясь в направлении «демократической ситуации». Украинский «бесформенный плюрализм» возник не только в силу исторического размежевания между Востоком и Западом страны, но и в силу «советского наследия». В то время как управление сельским хозяйством Украины было зоной ответственности органов власти республики, тяжелая индустрия входила в состав вертикально интегрированных отраслевых министерств СССР. Это создавало основы как для «местничества», так и для «ведомственности» в Украине. После распада СССР отраслевые министерства прекратили существование, и управление индустриальными активами перешло к региональным элитным сетям, создавшим основу местных финансово-промышленных групп («кланов»), в особенности, в наиболее экономически развитых регионах Днепропетровской и Донецкой (Zimmer, 2004) областях. Поскольку численность крупных регионов Украины была не столь велика, относительный вес региональных «кланов» в масштабах страны был высок, и они могли играть роль «группы вето» на общенациональной политической сцене, часто конфликтуя друг с другом за ресурсы и политическое влияние. Подобная констелляция элит задавала основные параметры конфликтов: распределение ресурсов между основными акторами было относительно равным, и никто не мог односторонне претендовать на роль доминирующего актора. Поскольку относительная цена подавления была высока, то сценарий «победитель получает все» был нереалистичен: это открывало дорогу циклам «картельных соглашений». Уже первые частично конкурентные парламентские выборы 1990 года принесли смешанные результаты. Компартия Украины получила большинство в республиканском парламенте, Верховной Раде, но националисты завоевали поддержку на местных выборах на Западе страны. В сложной обстановке борьбы за власть лидер парламента Леонид Кравчук выступил в поддержку суверенитета Украины, что увеличило его контроль над ресурсами (Motyl, 1993). Его политические маневры оказались успешны: сразу после провала путча в августе 1991 года Кравчук инициировал провозглашение независимости Украины и запрет компартии. В декабре 1991 года независимость получила поддержку 91% избирателей на общеукраинском референдуме, а Кравчук был одновременно избран президентом Украины с 62% голосов. В отличие от Беларуси, где вся элитная структура оказалась разрушена, сегменты украинской элиты сохранили прежние региональные сети и большую часть ресурсов после распада СССР, что делало невозможным прорыв на ведущие позиции аутсайдеров, не обладавших поддержкой ведущих политических акторов. 12

13 Однако, управление экономикой при Кравчуке было неэффективным. В 1992 году кабинет министров был отправлен в отставку, и новый премьер, выходец из Днепропетровска Леонид Кучма потребовал для проведения реформ чрезвычайных полномочий за счет уменьшения власти как президента, так и парламента. Поскольку ситуация при Кучме все равно не улучшилась, к середине 1993 года между группировками элит разгорелся острый конфликт, протекавший на фоне забастовки шахтеров в Донецкой области, поддержанной влиятельными лидерами этого региона. Компромисс удалось достичь с помощью «картельного соглашения»: Кучма «добровольно» ушел в отставку, новым премьерминистром был назначен ставленник донецкого «клана», а новые парламентские и президентские выборы назначены на 1994 год (Wilson, 1997). Исход конфликта стал типичным решением для украинских политиков: Кравчук обладал большими ресурсами, нежели депутаты, но цена подавления была для него высока из-за отсутствия поддержки среди региональных «кланов», высокой неопределенности и низкого уровня собственной популярности. В свою очередь, донецкий «клан» в преддверии выборов смог извлечь дополнительные выгоды от «картельного соглашения»: исключен из участия в «сделке» был лишь Кучма. Исход конфликта 1993 года оказался неустойчивым. К 1994 году экономическая ситуация ухудшилась, и на президентских выборах Кучма победил с 52% голосов во втором туре против 45% у Кравчука. Вскоре борьба за власть в Украине разгорелась вновь. Торг по вопросу о принятии новой конституции страны длился два года: лишь в июне 1996 года Рада приняла компромиссный вариант конституции. Непосредственно перед принятием этого решения представитель днепропетровского «клана» был назначен на пост премьерминистра (Lieven, 1999). С точки зрения сценариев конфликта, сделка 1996 года была репликой решения 1993 года: президент был способен распустить парламент, но предпочел достичь более дешевой договоренности о сохранении статус-кво и вознаградил (другой) влиятельный региональный «клан». Законодатели же преследовали прежнюю доминирующую стратегию компромисса (Wilson, 1997, 1999), а проигравшим на сей раз оказался донецкий «клан», которого в качестве младшего партнера в «картельном соглашении» сменил днепропетровский. Благодаря успешному маневрированию (Wilson, 2005b), Кумча успешно применял тактику «разделяй и властвуй», и в 1999 году был переизбран на второй срок. Победа на выборах позволила Кучме вновь сменить кабинет: новым премьер-министром стал бывший глава Национального банка Виктор Ющенко, который на новом посту смог подавить инфляцию и начать ряд широкомасштабных экономических реформ. Но эти успехи не позволяли Кучме править единовластно. Еще в начале 2000 года он предложил принять новую конституцию Украины на референдуме, который предполагал и голосование по вопросу о недоверии Раде (что повлекло бы за собой ее роспуск a la Беларусь). Такое нарушение условий сделки 1996 года полностью подрывало статус-кво, и поэтому вся украинская элита выступила против предложений Кучмы. После серии переговоров, Кучма понял, что подавление окажется слишком дорогим, и потому вынужден был отказаться от принятия конституции на референдуме и от голосования по вопросу о недоверии Раде. Оппозиция использовала эту слабость президента, особенно после того, как Кучма был обвинен в организации убийства независимого журналиста. Левые и националистические партии требовали отставки президента, но после серии переговоров их удалось умиротворить, тем самым сохранив статус-кво. Вновь, кабинет министров пал жертвой сделки: в апреле 2001года Ющенко был отправлен в отставку, а его заместитель Юлия Тимошенко обвинена в коррупции и уклонении от уплаты налогов и временно взята под стражу. Но поскольку украинские акторы пытались лишь сохранять статус-кво без гарантий самоподдержания «правил игры», их компромиссы были неустойчивыми (как в случае с референдумом 2000 года). Когда акторам казалось, что их ресурсы увеличивались, они пытались нарушить условия «картельных соглашений», а когда они осознавали, что 13

14 подавление обойдется им слишком дорого независимо от баланса ресурсов, возвращались за стол переговоров, и порочный круг повторялся вновь. Хотя успешные манипуляции позволили Кучме на парламентских выборах 2002 года добиться создания лояльного большинства в Раде (Wilson, 2005b), переизбрание на третий срок было невозможным из-за конституционного ограничения президентской власти двумя сроками. Поскольку поворот к подавлению вновь казался слишком дорогим, выбор Кучмы был ограничен. Он пытался инициировать конституционные изменения, превращавшие Украину в премьер-президентскую республику, пытаясь оставить за собой возможность занять пост премьер-министра. Но основные фракции Рады отвергли это предложение, рассчитывая одержать полную победу на президентских выборах 2004 года. Поэтому Кучма был вынужден подобрать себе лояльного преемника. Ющенко оказался неприемлемым кандидатом на эту роль для влиятельного донецкого «клана», который настоял на том, что его ставленник Виктор Янукович был назначен премьер-министром Украины в ноябре 2002 года. Ситуация казалась благоприятной для избрания преемника Кучмы: экономический рост в 2004 году достиг 12%, основные кланы получили контроль над важнейшими активами в ходе непрозрачных приватизационных сделок; наконец, популярный президент России Владимир Путин безоговорочно поддержал Януковича (Wilson, 2005a). Первый раунд президентских выборов 2004 года продемонстрировал равный баланс ресурсов сторон: Ющенко, получил 39.3% голосов против 39.3% у Януковича. Команда Ющенко, состоявшая из различных сегментов элит, не включенных в новое «картельное соглашение» Кучмы-Януковича, получила поддержку ряда кандидатов, потерпевших поражение в первом туре выборов. Поэтому украинские власти вынуждены были перейти от «мягких» ограничений электоральной конкуренции к «жестким» (Fish, 2005: 54-61). Помимо получившего широкий резонанс отравления Ющенко с участием представителей спецслужб, в ходе голосования, прежде всего, на Востоке Украины, отмечалась массовая фальсификация итогов голосования (Wilson, 2005a). Невзирая на протесты, Центральная избирательная комиссия объявила Януковича победителем второго тура голосования. Столь несправедливый шаг вынудил оппозицию к массовой мобилизации: команда Ющенко инициировала акции протеста, особенно в Киеве, где сотни тысяч сторонников оппозиции, собравшихся в центре города, смогли блокировать работу правительственных учреждений. Масштабы протеста оппозиции быстро переросли технические границы возможностей его силового подавления: цена подавления резко возросла. В этих условиях донецкий «клан» смог лишь инициировать попытки провозглашения автономии в регионах Востока Украины, дабы шантажировать лагерь Ющенко и предотвратить одностороннее взятие власти в Киеве его сторонниками. Предпочтения участников конфликта обусловили два фактора. Во-первых, распределение ресурсов было примерно равным. Во-вторых, цена подавления была невероятно высока для обеих сторон. Для Ющенко «революционный» захват власти в Киеве (предлагавшийся частью его радикальных сторонников) мог повлечь за собой угрозу сепаратизма на Востоке Украины. Если бы Кучма следовал советам сторонников жесткой линии во главе с Януковичем, отвергавших идею переговоров с оппозицией, то его потери в случае кровопролития могли оказаться исключительно высокими. В итоге Кучма, так или иначе покидавший политическую сцену Украины, вынужденно пошел на переговоры с Ющенко при содействии внутренних и международных посредников: европейские политики во главе с президентом Польши Александром Квасьневским наряду со спикером Рады играли в этом процессе значимую роль (Квасьневский, 2004). Предпочтения Кучмы были ясны: лучшим исходом для него было бы прекращение сопротивления оппозиции, далее отмена результатов выборов, далее применение силы, и, наконец, собственная односторонняя сдача власти оппозиции. В свою очередь, Ющенко предпочитал, прежде всего, сдачу власти лагерем Кучмы-Януковича, затем отмену результатов выборов, затем силовое развитие событий, и, хуже всего, собственное прекращение сопротивления. В украинском 14

15 случае имела место классическая «дилемма узника», успешно разрешенная на пути мирной демократизации в ряде случаев от Испании до Польши (Przeworski, 1991, ch.2; Colomer, 2000). Посредничество извне позволяло украинским акторам одновременно перейти от взаимного подавления («война всех против всех») к взаимной кооперации («борьба по правилам»). Принуждение третьей стороной было необходимым для начала переговоров сторон, но недостаточно для успешного компромисса. Изначально, предложения инкумбента были ориентированы на новое «картельное соглашение»: Янукович предлагал Ющенко пост премьер-министра, если тот согласится с его президентством (Квасьневский, 2004). Но равенство ресурсов позволяло оппозиции отвергать проекты «картельных соглашений», в то время как взаимное недоверие акторов создавало опасения, что любой компромисс может оказаться нарушен после отъезда европейских посредников: для его устойчивости необходимо не только разовое принуждение третьей стороной, но и долгосрочный механизм самоподдержания. Поэтому идея институциональных изменений, изначально отвергавшаяся обеими сторонами, вновь оказалась в повестке дня. Они позволяли не только предотвратить в краткосрочной перспективе одностороннее доминирование нового президента по принципу «победитель получает все» (Linz, 1990; Fish, 2005), но также и задавали более равное распределение ресурсов, в долгосрочной перспективе повышающее цену подавления (Weingast, 1997). Ликвидация самой позиции доминирующего актора (т.е., всевластного президентства) позволила украинским акторам разорвать порочный круг «картельных соглашений» и стала важнейшим следствием «оранжевой революции» 2004 года (Christensen, Rakhimkulov, Wise, 2005): институты способны «заморозить» «борьбу по правилам» и превратить ее в структурно обусловленное равновесие. Акторы согласились на отмену результатов второго тура голосования и на принятие поправок к конституции, превративших Украину в премьер-президентскую систему: в новом раунде голосования Ющенко ожидаемо победил (52% голосов против 44.2% за Януковича). Если демократия это система, при которой партии (и другие выборные политики В.Г.) проигрывают выборы» (Przeworski, 1991: 10), то институциональный компромисс стал принципиальным демократическим моментом для Украины. Хотя нельзя исключить его пересмотр или даже полный отказ от новых «правил игры», но фрагментация элит делает маловероятным такое развитие событий, особенно после парламентских выборов 2006 года. «Борьба по правилам» в Украине возникла в результате следующих условий: (1) «наследие прошлого», создавшее сильных региональных акторов и фрагментированную элиту; (2) отсутствие полного преобладания ресурсов со стороны доминирующего актора и (3) относительно высокая цена подавления вели к серии «картельных соглашений», исчерпанных в силу (4) ограничений, заданных политическими институтами (ограничение сроков пребывания у власти и конкурентные выборы), и конфликт элит в итоге привел к (5) институциональному компромиссу. Следует отметить, что сложившиеся в Украине условия для «борьбы по правилам» относительно равное распределение ресурсов и высокая цена подавления довольно редки, особенно в пост-ссср. Россия: распад и восстановление монолита? Предшествующий анализ может быть полезен и для осмысления логики изменений политического режима в России. Отчасти, Россия сочетала черты двух предыдущих случаев: подобно Украине (до 2004 года), она также пережила серию временных и хрупких «картельных соглашений», и подобно Беларуси, внутриэлитные конфликты приводили к сценариям «победитель получает все». Повороты от одного сценария к другому в российской политике напоминали колебания маятника от «бесформенного плюрализма» 1990-х годов к «доминирующей власти» 2000-х. Фактически, их результатом стала смена одного (недемократического) равновесия другим после полутора десятилетий изменений режима. 15

16 «Советское наследие» повлияло на констелляцию российских элит в двух измерениях. Вопервых, Россия представляла собой предельный случай «местничества» с большим количеством относительно сильных региональных элит, никто из которых поодиночке не был способен повлиять на общенациональную политическую повестку дня, а создание устойчивых межрегиональных коалиций оказывалось невозможным из-за неразрешимых проблем коллективного действия (Hale, 2006). Во-вторых, наличие ограниченного числа влиятельных общенациональных экономических акторов создало условия для проявлений «ведомственности». Обе группы акторов (региональные и секторальные) выступали как основные соискатели ренты (Shleifer, Treisman, 2000), оказывавшие существенное влияние на принятие важнейших решений. Острые конфликты российских элит возникли после распада СССР на фоне глубокого экономического спада и высокой инфляции. Элита была разделена между двумя лагерями вокруг Бориса Ельцина, избранного на пост президента летом 1991 года, и вокруг Верховного Совета парламента, избранного весной 1990 года (Shevtsova, 1999: 31-78; McFaul, 2001: ). Помимо разногласий по экономическим вопросам, в основе их борьбы лежало стремление к захвату позиции доминирующего актора. Распределение ресурсов было очевидно неравным: Ельцин был куда сильнее своих оппонентов, пользовался более высокой массовой поддержкой, и цена подавления казалась довольно низкой. В сентябре 1993 года Ельцин объявил о роспуске парламента, но тот отказался подчиниться и объявил импичмент президенту. В такой ситуации цена возврата к кооперации была слишком высока: по приказу Ельцина здание парламента подверглось атаке из танковых орудий, и последний, не имея выбора, был вынужден сдаться. В декабре 1993 года, Ельцин, не встретив сопротивления, навязал на референдуме свой проект конституции, гарантировав себе широкий объем полномочий (Frye, 1997; Huskey, 1999). В отличие от Беларуси после 1996 года, где сценарий «победитель получает все» позволил Лукашенко применять доминирующую стратегию подавления благодаря отсутствию институциональных ограничений и слабости сегментов элит, Ельцин после 1993 года вынужден был отказаться от подавления в связи с нарастанием фрагментации элит и с эффектами институтов. Рыхлая коалиция сторонников Ельцина распалась на несколько конкурирующих клик, и разделенная элита стала фрагментированной, что вело к повышению относительной цены подавления и предотвращало подрыв статус-кво. Более того, на парламентских выборах в декабре 1993 года оппозиция различных оттенков смогла получить около половины мест в Государственной Думе. В этих условиях Ельцин как доминирующий актор российской политики сменил стратегию на более дешевую кооперацию с подчиненными акторами, включая своих бывших противников. Начиная с 1994 года, лагерь Ельцина инициировал серию неявных «картельных соглашений». Ряд региональных лидеров, демонстрировавших лояльность Ельцину, подписали двусторонние договоры с Центром, предоставившие им многочисленные привилегии в части налогов и прав собственности (Treisman, 1999; Solnick, 2000). Некоторые влиятельные представители бизнеса за бесценок получили контроль над прибыльными предприятиями (Freeland, 2000; Hoffman, 2002). Оппозиционные партии и политики были включены в рамки нового режима, не создавая угрозы его подрыва (Gel man, 2005). Эти неявные сделки позволили перейти от подавления к кооперации: президентские выборы 1996 года сыграли ключевую роль в этом процессе, поскольку их исход означал либо потерю власти доминирующим актором, либо сохранение статус-кво. Шансы поражения Ельцина на выборах казались высокими, а гарантии его личной безопасности сомнительными, поэтому варианты отмены выборов или непризнания их результатов в случае поражения являлись одним из критических аспектов кампании Ельцина (McFaul, 2001: ). Команда Ельцина даже приступила к роспуску Думы, но цена выживания правящей группы с использованием подавления и отказа от выборов была слишком высока: это могло усилить конфликт элит еще глубже, чем в 1993 году. В итоге, президентская команда вынуждена была пойти на менее дорогую кооперацию с подчиненными акторами как наименьшее зло. Выборы, 16

17 которые расценивались как явно несправедливые, не говоря уже о фактах фальсификации в пользу Ельцина (McFaul, 2001; Shevtsova, 1999), не встретили сопротивления со стороны оппозиции, признавшей их итоги (Gel man, 2005). Вскоре после президентских выборов «картельное соглашение» было разорвано всеми его участниками: подчиненные акторы, приобретя дополнительные ресурсы, вступили в новый раунд конфликтов между различными сегментами элит, претендовавшими на то, чтобы прийти к власти на смену Ельцину. В преддверии электорального цикла годов, рыхлая коалиция региональных лидеров и «олигархов» была готова к захвату позиции доминирующего актора, победив на конкурентных выборах. Но Ельцин, который сохранял контроль над административными ресурсами и назначил на пост премьер-министра прежде малоизвестного главу службы безопасности Владимира Путина. Вскоре, взрывы бомб в жилых домах в Москве и других городах России привели к гибели сотен людей: вина за них возлагалась на чеченских террористов, и Путин успешно мобилизовал массовое возмущение против этой угрозы, что помогло на парламентских выборах созданному при его поддержке блоку «Единство» (Colton, McFaul, 2003; Hale, 2006). В ходе кампании ряд региональных лидеров и представителей бизнеса изменили свои предпочтения в пользу «Единства», и результаты голосования были успешными для Путина: «Единство» и его союзники получили более трети мест в Думе, превратившись в «партию власти», в то время как президентская администрация контролировала парламентскую повестку дня. Вскоре Ельцин ушел в отставку со своего поста и передал власть Путину, который легко победил в первом раунде досрочных президентских выборов с 53% голосов. «Картельные соглашения» российских элит при Ельцине быстро распадались из-за низкой эффективности режима, которая побуждала подчиненных акторов искать автономии по отношению к доминирующему актору, неспособному устойчиво защищать свои позиции. При Путине эти условия резко изменились в пользу доминирующего актора. Благодаря силовой операции в Чечне, Путин смог восстановить административный потенциал государства. Благодаря высоким нефтяным ценам, Путин быстро смог пожать плоды преодоления политического кризиса 1990-х годов, когда страна достигла 6-8% годового экономического роста. Также, благодаря электоральной легитимации, мандат Путина не вызывал вопросов. С началом путинского президентства автономия подчиненных акторов оказалась ограничена. Государственная Дума поддерживала почти все президентские законопроекты, независимо от их содержания (Remington, 2006), а пропрезидентская «партия власти», преобразованная в «Единую Россию», обладала большинством мест в палате (Smyth, 2002; Hale, 2006). Путин создал федеральные округа по всей территории страны, назначив своих представителей, координировавших деятельность федеральных министерств и ведомств в регионах и контролировавших использование федерального имущества и средств федерального бюджета. Ресурсы региональных лидеров, прежде располагавших почти неограниченной властью в своих «вотчинах» (Solnick, 2000), были серьезно ограничены, а в верхней палате парламента Совете Федерации их сменили назначенные чиновники. Путин же получил право распускать региональные легислатуры и отстранять от должности глав исполнительной власти регионов в случаях нарушения ими федеральных законов (Orttung, Reddaway, 2003, 2005; Гельман, 2006). Одновременно, Путин начал атаки на независимые СМИ, вынужденные прибегнуть к самоцензуре; а единственный критиковавший его общенациональный телевизионный канал перешел под контроль государственного монополиста, компании «Газпром». Остальным «олигархам» было сделано «предложение, от которого невозможно отказаться»: Путин заявил о «равноудаленном» подходе государства к бизнесу в обмен на отказ бизнеса от участия в принятии важнейших политических решениях. Несогласные с этим предложением были подвергнуты преследованиям (Baker, Glasser, 2005). Резюмируя, можно сказать, что Путин усилил свои позиции как с помощью восстановления единства элит, так и путем институциональных изменений, ослаблявших всех акторов, кроме доминирующего. 17

18 Доминирующая стратегия «лояльности» со стороны подчиненных акторов была вызвана недостатком у них ресурсов для «протеста». Для Путина же изначальное предпочтение в пользу кооперации перед подавлением было вызвано обстоятельствами его прихода на российскую политическую сцену в качестве доминирующего актора. В начале первого президентского срока его преобладание в контроле над ресурсами было относительным, а не абсолютным, а цена подавления была высока на фоне предшествующей декады жестких конфликтов элит, низкой эффективности режима и высокой неопределенности (Baker, Glasser, 2005). Кооперация с подчиненными акторами была выгодна для Путина, который благодаря ей увеличил свой контроль над ресурсами и успешно ослаблял своих младших партнеров с помощью тактики «разделяй и властвуй» (Wilson, 2005b). Эта констелляция элит в значительной мере определялась неформальным торгом подчиненных акторов между собой в рамках «картельного соглашения», но не в рамках значимой электоральной конкуренции (McFaul, Petrov, 2004). Условия этой хрупкой сделки оказались нарушены, когда доминирующий актор смог сосредоточить в своих руках столь большой объем ресурсов, что это повлекло за собой резкое снижение цены подавления. В 2003 году Путин начал серию атак по отношению к различным сегментам элит. Глава крупнейшей частной нефтяной компании «Юкос» Михаил Ходорковский, стремившийся к повышению своей экономической автономии и к политическому влиянию, был обвинен в уходе от уплаты налогов и других нарушениях закона, арестован и осужден на длительный срок, а его бизнес захвачен государственной компанией «Роснефть» (Tompson, 2005). Драматические изменения прав собственности после «дела «Юкоса»» (Волков, 2005) нанесли сильнейший удар по «олигархам» и обозначили принципиальный поворот к контролю над основными экономическими активами страны со стороны государственных органов, от имени которых выступали соратники главы государства. Вскоре, после ряда манипуляции в ходе парламентских выборов (McFaul, Petrov, 2004; Wilson, 2005a; Hale, 2006), «Единая Россия» получила свыше двух третей мест в Государственной Думе, а остальные партии утратили значение (Gel man, 2006). Ее доминирование на выборах всех уровней было вызвано не столько популярностью Путина, сколько несправедливым проведением избирательных кампаний: но если в Украине подобная практика вызвала крупномасштабные протесты, российские акторы ей не слишком сопротивлялись. В 2004 году Путин инициировал отмену всеобщих выборов глав исполнительной власти регионов они стали назначаться по представлению президента страны (Гельман, 2006). Также, изменения избирательной системы, связанные с повышением заградительного барьера для партий до 7%, усугубили положение «вымирающей» оппозиции в России (Gel man, 2005) и предотвратили любую нелояльность Путину со стороны депутатов (Remington, 2006). Также, по предложению Путина был принят новый закон, который усилил государственный контроль над общественными организациями, сделав их зависимой от органов власти. Поворот от кооперации к подавлению демонстрировал смену сценария конфликтов с «картельного соглашения» на «победитель получает все». Причины этого поворота были вызваны изменениями, произошедшими по сравнению с изначальными условиями путинского президентства. Путин достиг полного преобладания в контроле над ресурсами не только благодаря притоку доходов от экспорта нефти и газа, обеспечившему успешное функционирование режима, но и благодаря высокому уровню массовой поддержки, а также в силу одновременных институциональных изменений и снижения фрагментации элит; наконец, уровень неопределенности существенно снизился к годам. Поскольку цена подавления упала ниже цены кооперации, то Путин не нуждался более в уступках подчиненным акторам. Отсутствие организованной оппозиции (Gel man, 2005) еще более снижало цену подавления. Со своей стороны, правящая группа использовала создание доминирующей партии в качестве инструмента для достижения единства элит (Gel man, 2006). К 2006 году «Единая Россия» абсорбировала большинство региональных губернаторов, а также влиятельных представителей бизнеса; заместитель руководителя 18

19 президентской администрации даже заявил, что «партия власти» должна господствовать на политической арене страны в ближайшие лет (Сурков, 2006). В долгосрочной перспективе инвестиции в институционализацию неконкурентного режима с доминирующей партией могут оказаться выгодными: такие режимы демонстрируют более стабильное существование, нежели персоналистские (Geddes, 2003: 47-88). Суммируя, можно разделить изменения режима в России на два этапа. На первом этапе ( /2000), (1) «наследие прошлого» способствовало увеличению числа акторов и (2) фрагментации элит, что, наряду с (3) политическими институтами (конкурентные выборы и федерализм) увеличивало (4) относительную цену подавления и вынуждало доминирующего актора отойти от сценария «победитель получает все» к «картельным соглашениям». На втором этапе (после 2000), доминирующий актор смог (1) увеличить контроль над ресурсами и добиться своего полного преобладания; (2) снизить уровень фрагментации элит, стремясь восстановить ее монолитное единство; (3) изменить политические институты и эффективность их функционирование, что привело к (4) снижению относительной цены подавления, в силу чего произошел отказ от «картельных соглашений» в пользу сценария «победитель получает все». Если институционализация российского политического режима путем интеграции элит посредством доминирующей партии окажется успешной, то статус-кво может быть «заморожен», особенно на фоне экономического роста и притока ресурсов от экспорта энергоносителей. Этот сценарий может стабилизировать российский режим и закрепить равновесие «доминирующей власти» в долгосрочной перспективе. Вместо заключения: выводы для сравнительного анализа Сравнение трех постсоветских государств в русле представленных выше рамок анализа проливает некоторый свет на причины и следствия диверсификации изменений режимов. Она отражает различные комбинации следующих ключевых элементов: (1) «наследие прошлого»; (2) структура элит; (3) распределение ресурсов между акторами; (4) эффекты институтов; (5) относительная цена стратегий; (6) сценарии конфликта, которые либо «замораживают» траектории изменений режима в конечной точке, либо продолжают цикл дальнейших изменений (Hale, 2005). Некоторые уроки сравнения этих траекторий могут быть полезны для дальнейших исследований. «Наследие прошлого» сильно повлияло на структуру элит, определив изначальную констелляцию акторов и распределение их ресурсов. Отсутствие сильных региональных и секторальных акторов было благоприятно для сценария «победитель получает все» (Беларусь), но и крайняя диверсификация относительно слабых акторов (Россия) также не позволяет перейти к «борьбе по правилам», которая при прочих равных условиях возникает при наличии ограниченного числа сильных акторов с автономными ресурсными базами (Украина). Таким образом, «наследие прошлого» накладывает ограничения на траектории изменений режимов, но не всегда предопределяет их последствия. Политические институты (как вновь созданные, так и унаследованные от прежнего режима) играли двоякую роль в процессе смены режимов. Во-первых, они влияли на распределение ресурсов между элитами, способствуя равенству сил либо одностороннему преобладанию. Во-вторых, в зависимости от своей эффективности они способствуют снижению или повышению неопределенности и тем самым влияют на представления акторов об относительной цене стратегий. В Беларуси институциональный упадок и высокая неопределенность привели к становлению режима Лукашенко, а его успешное функционирование и снижение неопределенности «заморозили» этот исход. В Украине высокая неопределенность, особенно в преддверии выборов 2004 года, привела к распаду «картельных соглашений» и вызвала открытую конкуренцию акторов. Последующие институциональные изменения обозначили конец изменений режимов, «заморозив» 19

20 «авторитарную» (Беларусь) и «демократическую» (Украина) ситуации и предотвратив новые «циклы» смены режимов. Изначальное распределение ресурсов между акторами меняется со временем не только в силу институциональных эффектов, но и из-за изменений структуры политических возможностей, эффективности режимов и структуры элит. Можно предположить, что если сильный и успешный доминирующий актор склонен предпочесть сценарий «победитель получает все», то его менее сильные и менее успешные коллеги вынуждены выходить из положения с помощью различных «картельных соглашений» вплоть до их распада. В этом отношении показательны различия между Россией и Украиной. Провал доминирующего актора может повлечь за собой демократизацию режима, а его успех способен надолго заблокировать этот процесс, до тех пор пока структура политических возможностей будет оставаться неизменной. Хотя относительная цена стратегий служила побочным продуктом констелляции элит и их ресурсов, она подвержена изменениям. Можно сравнить поведение трех президентов: Ельцин в 1993 и Лукашенко в 1996 годах предпочитали дешевое подавление, опираясь на высокий уровень своей поддержки по сравнению с разрозненной оппозицией и благодаря низкому уровню неопределенности. Напротив, для Кучмы в 2000 году подавление было слишком дорого в силу плюрализма элит и его зависимости от региональных «кланов»: Кучма предпочел минимизацию рисков на фоне высокой неопределенности. Если «борьба по правилам» ведет к росту цены подавления благодаря институциональному компромиссу, то вероятность сценария «победитель получает все» снижается. Сравнительный анализ изменений режимов позволяет понять природу «цикличности» смены режимов в пост-ссср, возникающей в силу «картельных соглашений» (Украина до 2004 года) или даже сценария «победитель получает все» (Россия при Ельцине). В этом отношении важно различие двух типов гибридных режимов. «Бесформенный плюрализм» можно рассматривать как затянувшуюся болезнь роста новых режимов, зараженных «картельными соглашениями» (Украина); становление режимов «доминирующей власти» служит симптомом опасных хронических заболеваний в результате сценария «победитель получает все» (Беларусь и Россия). «Бесформенный плюрализм» благоприятен для продолжения «циклических» изменений режима, а «доминирующая власть» ведет к их завершению. В какой мере рамки предшествующего анализа могут быть распространены за пределы пост-ссср, где структура политических возможностей и «наследие прошлого» явно различаются между собой? Можно сделать лишь некоторые «ограниченные» обобщения (Bunce, 2000). Демократия не рождается «по умолчанию» или по воле политиков, называющихся демократами. Конкуренция между акторами в известной мере служит вынужденным выбором, когда ее цена ниже цены подавления и/или «картельных соглашений»: это лишь наименьшее зло, а не общественное благо в смысле известного высказывания Черчилля о демократии как худшей форме правления за исключением всех остальных. Такой вывод служит точкой отсчета для реалистического подхода к анализу изменений режимов, который основан на том, что «борьба по правилам» не начнется до тех пор, пока угроза потеря власти из-за поражения на выборах для политиков более опасна, чем угроза убийства конкурентами. Даже длительная и регулярная «борьба по правилам» сама по себе не гарантирует стабильности режимов. Изменения режимов являются процессами с открытым финалом, и анализ их различных исходов остается актуальной задачей научной и политической повестки дня. 20

Распадающаяся общность или целостный регион?

Распадающаяся общность или целостный регион? ТЕМА НОМЕРА Андрей Рябов Распадающаяся общность или целостный регион? На постсоветском пространстве, с одной стороны, происходят процессы фрагментации и дистанцирования от прежнего центра, а с другой сохраняются

Подробнее

РОССИЙСКАЯ ЭЛИТА 2020

РОССИЙСКАЯ ЭЛИТА 2020 Москва, июль 2013 valdaiclub.com РОССИЙСКАЯ ЭЛИТА 2020 Аналитический доклад грантополучателей Международного дискуссионного клуба «Валдай» Программа исследовательских грантов Фонда развития и поддержки

Подробнее

Сценарии развития России на долгосрочную перспективу

Сценарии развития России на долгосрочную перспективу Фонд «Либеральная миссия» Е. ЯСИН Сценарии развития России на долгосрочную перспективу НИУ ВШЭ Москва 2011 УДК 323/324:008(470+571) ББК 66.3(2Рос),0 Я81 Ясин, Е.Г. Сценарии развития России на долгосрочную

Подробнее

Библиотека Института современного развития ДЕМОКРАТИЯ: РАЗВИТИЕ РОССИЙСКОЙ МОДЕЛИ

Библиотека Института современного развития ДЕМОКРАТИЯ: РАЗВИТИЕ РОССИЙСКОЙ МОДЕЛИ Библиотека Института современного развития ДЕМОКРАТИЯ: РАЗВИТИЕ РОССИЙСКОЙ МОДЕЛИ Москва «ЭКОНИНФОРМ» 2008 ПОД ОБЩЕЙ РЕДАКЦИЕЙ Проф. И.Ю. Юргенса, Председателя Правления Института современного развития

Подробнее

Проблемы суверенитета: Грузино-абхазский процесс мирного урегулирования

Проблемы суверенитета: Грузино-абхазский процесс мирного урегулирования Проблемы суверенитета: Грузино-абхазский процесс мирного урегулирования Редактор Джонатан Коэн 1. Предисловие Кристиан Белл 2. Введение Джонатан Коэн 3. Корни конфликта Бруно Копитерс 4. Взгляд из Грузии

Подробнее

ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКАЯ ДЕМОКРАТИЯ И ЕЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ В РОССИИ

ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКАЯ ДЕМОКРАТИЯ И ЕЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ В РОССИИ ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКАЯ ДЕМОКРАТИЯ И ЕЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ В РОССИИ КЛЯМКИН Игорь Моисеевич, доктор философских наук, профессор, ведущий научный сотрудник Института международных экономических и политических

Подробнее

Сверхбольшинство для сверхпрезидентства

Сверхбольшинство для сверхпрезидентства Сверхбольшинство для сверхпрезидентства Успех электорального авторитаризма зависит от его способности, ограничив предложение на политическом рынке, представить сложившееся равновесие как отражение фактического

Подробнее

Один год «Грузинской мечты»

Один год «Грузинской мечты» СТАТЬИ Один год «Грузинской мечты» Чем больше руководители Грузии будут полагаться на неформальное влияние со стороны Иванишвили, тем менее подотчетны они будут грузинскому народу и тем менее представительной

Подробнее

Глава 3. Общий контекст: Владимирская область в сетях глобализации 28

Глава 3. Общий контекст: Владимирская область в сетях глобализации 28 Глава 3. Общий контекст: Владимирская область в сетях глобализации 28 Как уже отмечалось, рассмотрение социально-политических процессов, влияющих на электоральный выбор граждан, невозможно ограничить только

Подробнее

МАГДАЛЕНА БЕРНАЧЕК, РЕБЕККА ГАМБРЕЛЛ-МАККОРМИК И РИЧАРД ХАЙМЕН

МАГДАЛЕНА БЕРНАЧЕК, РЕБЕККА ГАМБРЕЛЛ-МАККОРМИК И РИЧАРД ХАЙМЕН ИССЛЕДОВАНИЕ Профсоюзы в Европе Инновационные решения во времена кризиса МАГДАЛЕНА БЕРНАЧЕК, РЕБЕККА ГАМБРЕЛЛ-МАККОРМИК И РИЧАРД ХАЙМЕН Апрель 2014 Почти везде в Западной, Центральной и Восточной Европе

Подробнее

ГЛАЗАМИ ЛИБЕРАЛА: ИЗБИТЫЕ СТЕРЕОТИПЫ И НОВЫЕ ТРЕНДЫ МИРОВОЙ ПОЛИТИКИ

ГЛАЗАМИ ЛИБЕРАЛА: ИЗБИТЫЕ СТЕРЕОТИПЫ И НОВЫЕ ТРЕНДЫ МИРОВОЙ ПОЛИТИКИ Сержио Дуарте (Бразилия), посол, высокий представитель ООН по вопросам разоружения (2007 2012 гг.) по электронной почте из Бразилиа: Международная безопасность стремительно понижается по четырем основным

Подробнее

Эльмурзаев Анзор Приватизация в России и за рубежом: сравнительный анализ

Эльмурзаев Анзор Приватизация в России и за рубежом: сравнительный анализ ФИНАНСОВАЯ АКАДЕМИЯ ПРИ ПРАВИТЕЛЬСТВЕ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Кафедра экономической теории На правах рукописи ББК 65.012.2 Эльмурзаев Анзор Приватизация в России и за рубежом: сравнительный анализ 08.00.01

Подробнее

за горизонт LOOKING BEYOND THE HORIZON

за горизонт LOOKING BEYOND THE HORIZON Заглядывая за горизонт LOOKING BEYOND THE HORIZON Концепции и опыт формулирования национальных стратегий Публикация подготовлена группой экспертов Центра экономических исследований. Точка зрения, выраженная

Подробнее

Конкурентоспособность: Общий подход

Конкурентоспособность: Общий подход Russian-European Centre for Economic Policy (RECEP) Российско-Европейский Центр Экономической Политики (РЕЦЭП) Конкурентоспособность: Общий подход ( Проект) Жиль Вальтер 2005 Moscow Москва 2005 RECEP This

Подробнее

Евгений Ясин Приживется ли демократия в России

Евгений Ясин Приживется ли демократия в России фонд либеральная миссия библиотека фонда либеральная миссия Евгений Ясин Приживется ли демократия в России НОВОЕ издательство Евгений Ясин Приживется ли демократия в России фонд либеральная миссия новое

Подробнее

Политическое развитие постъюгославского пространства (внутренние и внешние факторы)

Политическое развитие постъюгославского пространства (внутренние и внешние факторы) Пономарева Е.Г. Политическое развитие постъюгославского пространства : (внутренние и внешние факторы) : монография / Е. Г. Пономарева. М. : МГИМО- Университет, 2007. 235 с. ISBN 978-5-9228-0309-0. МОСКОВСКИЙ

Подробнее

Социально-экономическая политика России в 2014 году: выход на новые рубежи? *

Социально-экономическая политика России в 2014 году: выход на новые рубежи? * Вопросы экономики. 2015. 2. С. 5 31. Voprosy Ekonomiki, 2015, No. 2, pp. 5 31. Экономическая политика В. Мау Социально-экономическая политика России в 2014 году: выход на новые рубежи? * В статье анализируются

Подробнее

КАК ОБЕСПЕЧИТЬ НЕЗАВИСИМОСТЬ СУДЕЙ В РОССИИ

КАК ОБЕСПЕЧИТЬ НЕЗАВИСИМОСТЬ СУДЕЙ В РОССИИ Аналитические записки по проблемам правоприменения Июль 2012 КАК ОБЕСПЕЧИТЬ НЕЗАВИСИМОСТЬ СУДЕЙ В РОССИИ Санкт-Петербург Как обеспечить независимость судей в России. (Серия «Аналитические записки по проблемам

Подробнее

НЕОБХОДИМЫЕ ДЕЙСТВИЯ АРМЕНИИ В СВЕТЕ РОССИЙСКО-ГРУЗИНСКОЙ ВОЙНЫ И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЙ

НЕОБХОДИМЫЕ ДЕЙСТВИЯ АРМЕНИИ В СВЕТЕ РОССИЙСКО-ГРУЗИНСКОЙ ВОЙНЫ И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЙ АРМЯНСКИЙ ЦЕНТР ПОЛИТИЧЕСКИХ И МЕЖДУНАРОДНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ [Type the author name] НЕОБХОДИМЫЕ ДЕЙСТВИЯ АРМЕНИИ В СВЕТЕ РОССИЙСКО-ГРУЗИНСКОЙ ВОЙНЫ И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЙ 2008 ЭКСПЕРТНОЕ СОВЕЩАНИЕ «СЕВАНСКАЯ КРЕАТИВНАЯ

Подробнее

Арне К. Зайферт ФАКТОР ИСЛАМА И СТРАТЕГИЯ СТАБИЛИЗАЦИИ ОБСЕ В ЕЕ ЕВРОАЗИАТСКОМ РЕГИОНЕ

Арне К. Зайферт ФАКТОР ИСЛАМА И СТРАТЕГИЯ СТАБИЛИЗАЦИИ ОБСЕ В ЕЕ ЕВРОАЗИАТСКОМ РЕГИОНЕ ЦЕНТР СТРАТЕГИЧЕСКИХ И ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ ЦЕНТР ИССЛЕДОВАНИЙ ОБСЕ Арне К. Зайферт ФАКТОР ИСЛАМА И СТРАТЕГИЯ СТАБИЛИЗАЦИИ ОБСЕ В ЕЕ ЕВРОАЗИАТСКОМ РЕГИОНЕ НАУЧНОЕ ИЗДАНИЕ АРНЕ К. ЗАЙФЕРТ ФАКТОР ИСЛАМА

Подробнее

Процесс разработки стратегии муниципального образования информационный сборник для специалистов-практиков РАЗРАБОТАНО ОРГАНИЗАЦИЕЙ VNG INTERNATIONAL

Процесс разработки стратегии муниципального образования информационный сборник для специалистов-практиков РАЗРАБОТАНО ОРГАНИЗАЦИЕЙ VNG INTERNATIONAL Процесс разработки стратегии муниципального образования информационный сборник для специалистов-практиков РАЗРАБОТАНО ОРГАНИЗАЦИЕЙ VNG INTERNATIONAL Роль качественного планирования и реализации стратегии

Подробнее

А.А. Яковлев, А.С. Соболев, А.П. Казун МОЖЕТ ЛИ РОССИЙСКИЙ БИЗНЕС ОГРАНИЧИТЬ «СИЛОВОЕ ДАВЛЕНИЕ» СО СТОРОНЫ ГОСУДАРСТВА?

А.А. Яковлев, А.С. Соболев, А.П. Казун МОЖЕТ ЛИ РОССИЙСКИЙ БИЗНЕС ОГРАНИЧИТЬ «СИЛОВОЕ ДАВЛЕНИЕ» СО СТОРОНЫ ГОСУДАРСТВА? А.А. Яковлев, А.С. Соболев, А.П. Казун МОЖЕТ ЛИ РОССИЙСКИЙ БИЗНЕС ОГРАНИЧИТЬ «СИЛОВОЕ ДАВЛЕНИЕ» СО СТОРОНЫ ГОСУДАРСТВА? Препринт WP1/2014/01 Серия WP1 Институциональные проблемы российской экономики Москва

Подробнее

Конкуренция как социально укорененный процесс

Конкуренция как социально укорененный процесс В. В. Радаев Конкуренция как социально укорененный процесс Конкуренция, несомненно, является одной из важнейших категорий всякой теории рынка. В данном случае мы хотим выяснить, как ее содержание раскрывается

Подробнее

Индикативное планирование как основной метод формирования долгосрочной социально-экономической стратегии России

Индикативное планирование как основной метод формирования долгосрочной социально-экономической стратегии России Индикативное планирование как основной метод формирования долгосрочной социально-экономической стратегии России Е. В. Попова к. э. н., помощник руководителя Администрации Президента РФ, руководитель Межведомственной

Подробнее

Правоохранительная деятельность в России: структура, функционирование, пути реформирования

Правоохранительная деятельность в России: структура, функционирование, пути реформирования Правоохранительная деятельность в России: структура, функционирование, пути реформирования Часть 1 и 2 Сокращенное изложение Подготовлено коллективом ИПП при поддержке Фонда Кудрина по поддержке гражданских

Подробнее

Новому правительству, которое

Новому правительству, которое Экономическая политика Чего мы ждем от нового правительства Алексей Кудрин кандидат экономических наук, профессор, главный научный сотрудник ИЭП им. Е. Т. Гайдара Οικονοµια Politika П р а к т и к а O I

Подробнее

Фашизм как форма тоталитаризма

Фашизм как форма тоталитаризма ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО И ПРАВОВОЕ ГОСУДАРСТВО Игорь МАЗУРОВ Фашизм как форма тоталитаризма Потрясшее XX век социальное явление, названное фашизмом, до сих пор вызывает широкие дискуссии в научном мире, в

Подробнее

Болонский процесс и его значение для России. Интеграция высшего образования в Европе

Болонский процесс и его значение для России. Интеграция высшего образования в Европе Болонский процесс и его значение для России Интеграция высшего образования в Европе Болонский процесс и его значение для России Интеграция высшего образования в Европе Под ред. К. Пурсиайнена и С.А. Медведева

Подробнее

В. В. ДЕМИДОВ В. В. ДУДИН ПРОЦЕСС ПРИНЯТИЯ ПОЛИТИЧЕСКИХ РЕШЕНИЙ

В. В. ДЕМИДОВ В. В. ДУДИН ПРОЦЕСС ПРИНЯТИЯ ПОЛИТИЧЕСКИХ РЕШЕНИЙ В. В. ДЕМИДОВ В. В. ДУДИН ПРОЦЕСС ПРИНЯТИЯ ПОЛИТИЧЕСКИХ РЕШЕНИЙ Новосибирск 2008 Сибирская академия управления и массовых коммуникаций ПОЛИТИЧЕСКАЯ БИБЛИОТЕКА МЕНЕДЖЕРА В. В. ДЕМИДОВ В. В. ДУДИН ПРОЦЕСС

Подробнее

Коммерческая деятельность

Коммерческая деятельность Федеральное агентство по образованию ГОУ ВПО «Уральский государственный технический университет УПИ» М. В. Василенко Коммерческая деятельность Учебное электронное текстовое издание Подготовлено кафедрой

Подробнее